Последний ритуал

Чуя перестал понимать, где заканчивается сценарий и начинается его жизнь. Это случилось не в один момент, а постепенно, как вода, которая просачивается сквозь трещины в стене — сначала незаметно, потом всё более настойчиво, пока стена не становится влажной насквозь, а ты не начинаешь сомневаться, была ли эта стена всегда такой или это ты просто не замечал. Чуя не замечал многого. Например, того, что перестал снимать грим перед сном. Или что начал разговаривать с персонажем Рена вслух, когда оставался один в гримёрке. Или что его настоящие воспоминания стали путаться с теми, которые он выучил по сценарию. Вчера он чуть не сказал ассистентке, что в детстве его бил отец. Но это было не его прошлое. Это было прошлое Рена. Чуин отец ушёл, когда сыну было десять, и никогда не поднимал руку. А Чуя почти поверил в ту боль, которую не испытывал. Это пугало больше, чем сообщения Дазая. Больше, чем цепи. Больше, чем скрытые камеры, которые продолжали снимать его даже в те моменты, когда он думал, что остался один. *** День начался с того, что Чуя не услышал будильника. Он проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Открыв глаза, он увидел Юки — ассистентку по костюмам. Она выглядела встревоженной. — Накахара-сан, вы не отвечали на звонки. Я приехала проверить. Вы в порядке? Чуя сел на кровати. Он был в той же одежде, что и вчера. Футболка мятая, джинсы расстёгнуты, волосы слиплись в колтуны. Он не помнил, как ложился. Не помнил, закрывал ли дверь. Не помнил, было ли ему холодно или жарко. Последнее, что осталось в памяти — разговор с Дазаем по телефону. Они говорили о сцене двадцать семь. О чём-то ещё. Чуя не мог вспомнить о чём. — Который час? — спросил он хрипло. — Половина одиннадцатого. У вас репетиция в одиннадцать тридцать. Чуя встал. Голова закружилась, и он схватился за стену. В комнате всё плыло — стены, потолок, лицо Юки, которое смотрело на него с тревогой. — Вам нужно поесть, — сказала Юки. — Вы выглядите... вы выглядите плохо. — Я в порядке, — соврал Чуя. — Выйди, пожалуйста. Мне нужно переодеться. Юки хотела возразить, но передумала и вышла. Чуя остался один. Он посмотрел в зеркало на стене. Оттуда на него смотрел Рен. Не Чуя. Рен. Серые круги под глазами, бледная кожа, потухший взгляд. Чуя поднёс руку к лицу. Отражение повторило движение. Значит, это всё же он. Или они уже стали настолько похожи, что разница перестала существовать. Он принял душ. Холодная вода не помогла. Он выпил кофе. Кофе не помог. Он съел яблоко, но желудок отверг его через пять минут. Чуя стоял на коленях перед унитазом, вытирал рот тыльной стороной ладони и думал о том, что когда-то он был другим. Сильным. Агрессивным. Тем, кто бьёт первым, а не тем, кого бьют. Где тот Чуя? Умер. Или спрятался так глубоко, что его уже не найти. Он приехал в студию за пять минут до начала. Коридоры гудели привычной суетой — люди с кабелями, люди с кофе, люди с папками, которые бегали туда-сюда с озабоченными лицами. Чуя прошёл в гримёрку и сел в кресло. Гримёрша — женщина лет сорока по имени Мидори — уже ждала его с кистями и тональным кремом. — У вас синяки под глазами, — сказала Мидори, наклоняясь к его лицу. — Придётся много тонировать. — Делайте что нужно, — ответил Чуя. Мидори работала молча. Её пальцы были лёгкими, почти невесомыми, но каждое прикосновение к коже вызывало у Чуи раздражение. Не потому, что ей больно. А потому, что чужие прикосновения стали чужими. Единственные руки, которые он хотел чувствовать на своей коже, принадлежали человеку, которого он должен был ненавидеть. Чуя закрыл глаза и представил, что это Дазай касается его лица. Не Мидори. Дазай. Тонкие пальцы, длинные, с идеальным маникюром. Кольцо-череп на безымянном. Чуя вздрогнул и открыл глаза. — Всё хорошо? — спросила Мидори. — Да. Продолжайте. *** Репетиция проходила в том же подвале, где они снимали сцену с цепью. Но сегодня декорация изменилась — на стенах появились новые пятна, похожие на кровь, а на матрасе лежал детский рисунок. Чуя взял рисунок в руки. На нём был нарисован дом, дерево и три фигуры — большая, поменьше и совсем маленькая. Рисунок был частью сценария. Психолог объяснил, что это детский рисунок Рена, который Кай нашёл и принёс в подвал, чтобы мучить жертву воспоминаниями. — Сегодня работаем над сценой двадцать три, — объявил Мацумото, потирая руки. — Рен теряет связь с реальностью. Он начинает верить, что Кай — его единственный друг. Это ключевой момент в трансформации персонажа. Чуя кивнул. Он знал эту сцену наизусть. Рен сидит на матрасе, обхватив колени. Кай приносит ему еду. Рен отказывается. Кай уговаривает. Рен соглашается. В конце сцены Рен впервые улыбается Каю. Не из страха, не из благодарности, а потому что начинает верить, что его похититель — единственный, кто о нём заботится. Дазай уже был на площадке. Он стоял у стены в своём пальто, смотрел на потолок и что-то тихо напевал. Увидев Чую, он улыбнулся — той же пустой улыбкой, которая теперь казалась Чуе почти родной. — Ты опоздал, — сказал Дазай. — Ты не мой будильник, — ответил Чуя, и этот диалог начинал походить на ритуал. — Сегодня важный день. — Дазай подошёл ближе. — Ты готов потерять себя? — Я уже потерял, — тихо сказал Чуя. — Вопрос в том, найду ли я себя снова. Мацумото хлопнул в ладоши. — На места! Начинаем через минуту. Чуя сел на матрас, обхватил колени руками и закрыл глаза. Он старался дышать ровно, но дыхание сбивалось. Внутри нарастала знакомая тревога — не паника, а что-то более глубокое, более древнее. Страх перед тем, что сейчас произойдёт. Не перед Дазаем. Перед собой. Перед той частью себя, которая начинала наслаждаться этим. — Мотор! — крикнул Мацумото. Чуя открыл глаза. Дазай стоял перед ним с подносом в руках. На подносе — рис, суп, чай. Настоящая еда, а не бутафорская. Чуя удивился — обычно в таких сценах использовали муляжи. — Поешь, — сказал Дазай голосом Кая — тихим, ласковым, почти отеческим. — Ты ничего не ел два дня. — Откуда ты знаешь? — спросил Чуя голосом Рена — слабым, срывающимся. — Я всё знаю о тебе, — Дазай поставил поднос на пол и сел напротив, скрестив ноги. — Я знаю, что ты любишь рис с овощами. Что ты не ешь рыбу. Что ты пьёшь чай с двумя ложками сахара, хотя врачи запретили. Чуя сглотнул. Эти слова не были в сценарии. Совсем. В оригинале Кай говорил что-то про «еду нужно принимать, чтобы не умереть с голоду». Но Дазай импровизировал, и его импровизация была слишком личной. Слишком точной. Чуя действительно любил рис с овощами. Действительно не ел рыбу. Действительно пил чай с двумя ложками сахара, хотя в прошлом году у него нашли преддиабет. — Это не по сценарию, — прошептал Чуя, не разжимая губ. — Сценарий — это просто бумага, — ответил Дазай так же тихо. — А мы здесь для того, чтобы создавать искусство. Он взял палочками кусочек риса и поднёс ко рту Чуи. Жест был почти нежным — как мать кормит ребёнка. Чуя сидел неподвижно, глядя на рис, на палочки, на пальцы Дазая. Ему хотелось отказаться. Хотелось оттолкнуть поднос, встать и уйти. Но его тело снова не слушалось. Он открыл рот и позволил Дазаю положить рис на язык. — Хороший мальчик, — сказал Дазай, и в его голосе послышалась усмешка. Чуя прожевал. Рис был безвкусным — или его вкусовые рецепторы отключились от напряжения. Он проглотил и почувствовал, как по желудку прошла тёплая волна. Это не было приятно. Это было странно, неправильно, но почему-то успокаивающе. — Ещё, — сказал Чуя, и сам удивился своему голосу. Дазай поднёс следующий кусочек. Потом ещё. Потом ещё. Чуя ел механически, не чувствуя вкуса, но чувствуя что-то другое. Внимание. Заботу. Дазай смотрел на него так, будто кормление было самым важным делом в его жизни. И Чуя почти поверил. Почти. — Стоп! — крикнул Мацумото. — Это было великолепно. Дазай-сан, вы гений. Накахара-сан, ваша покорность... это просто невероятно. Вы не играли. Вы жили. Чуя вытер губы тыльной стороной ладони. Внутри него всё перевернулось. Он не знал, что было в этой сцене — правда или ложь. Может, Дазай действительно хотел его накормить. А может, это была ещё одна манипуляция, ещё один способ сломать его волю. Дазай встал, отряхнул брюки и протянул Чуе руку, чтобы помочь подняться. Чуя не взял её. Он поднялся сам, хотя ноги дрожали. — Ты хорошо справился, — сказал Дазай, убирая руку. — Я горжусь тобой. — Не надо мной издеваться, — ответил Чуя. — Я не издеваюсь. Я правда горжусь. — Дазай наклонился к его уху. — Ты становишься идеальным Реном. Идеальной жертвой. Скоро ты даже не вспомнишь, как тебя звали до всего этого. Чуя отшатнулся. Слова Дазая врезались в сознание, как гвозди. Он хотел сказать что-то резкое, но в голове была пустота. Только одна мысль, которая билась, как птица в клетке: «Он прав. Я забываю. Я забываю себя». *** Перерыв продлился полчаса. Чуя сидел в своей гримёрке, смотрел в зеркало и не узнавал лица. Грим был нанесён идеально — никаких синяков, никаких морщин, только гладкая бледная кожа и глаза, которые смотрели откуда-то издалека. Чуя попытался вспомнить, что он делал вчера вечером. Не получилось. Попытался вспомнить, какой сегодня день. Тоже не получилось. Он знал только то, что сейчас репетиция, что Дазай ждёт его в подвале и что сценарий лежит на столе, открытый на странице двадцать семь. В дверь постучали. Вошёл Дазай. Без ассистентов, без камер, без сценария. Он закрыл за собой дверь и прислонился к косяку. — Можно? — спросил он. — Ты уже внутри, — ответил Чуя. — Слишком поздно спрашивать. Дазай прошёл к дивану и сел. Он был без пальто, в одной рубашке, и Чуя заметил, что пуговицы застёгнуты неправильно — верхняя на нижнюю, средняя на боковую. Такая небрежность была несвойственна Дазаю. Он всегда следил за собой. Всегда. Кроме тех моментов, когда был пьян или взволнован. — Ты в порядке? — спросил Дазай. — Я только что съел рис с твоих палочек. Как по мне, это не вопрос к «в порядке». — Я серьёзно, Чуя. — Дазай наклонился вперёд. — Ты выглядишь потерянным. Даже больше, чем обычно. — А ты выглядишь обеспокоенным. — Чуя усмехнулся. — Впервые вижу тебя таким. Что случилось? Совесть проснулась? Дазай молчал несколько секунд. Потом сказал тихо, почти шёпотом: — Я смотрел запись вчерашней репетиции. Той, в парке. Я смотрел её десять раз. И каждый раз я видел, как ты ломаешься. Не персонаж. Ты. — Он провёл рукой по лицу. — Я знал, что так будет. Я планировал это. Но теперь, когда это происходит, мне... мне не по себе. Чуя встал. Подошёл к Дазаю. Посмотрел на него сверху вниз — редкий момент, когда его рост позволял это сделать. — Тебе не по себе? — Чуя говорил медленно, чеканя каждое слово. — Ты следил за мной три года. Ты вскрывал мою почту. Ты фотографировал мой мусор. Ты заставил режиссёра подписать пункт о запрете дублёров. Ты связал меня цепью. Ты поцеловал меня под камерами. И теперь тебе не по себе? — Он рассмеялся. — Ты чудовище, Дазай. Но чудовище с чувством вины — это уже перебор. — Я не чувствую вины, — возразил Дазай. — Я чувствую... я не знаю, как это назвать. Страх? Потерю контроля? Я привык контролировать всё. А тебя я контролирую всё меньше и меньше. — Потому что я перестаю быть собой, — сказал Чуя. — А контролировать пустоту невозможно. Ты сам этого добился. Поздравляю. Дазай поднял голову. Их глаза встретились. В карих гладах Чуя увидел то, чего не видел никогда — растерянность. Настоящую, не наигранную. Дазай не знал, что делать дальше. Его план, выстроенный с математической точностью, дал трещину. Потому что Чуя ломался не по сценарию. Он ломался быстрее, глубже, сильнее, чем предполагалось. И Дазай не был готов к последствиям. — Я не хотел, чтобы ты терял себя, — сказал Дазай. — А что ты хотел? Чтобы я притворялся? — Чуя сел на диван рядом. Расстояние между ними сократилось до минимума. — Ты хотел, чтобы я играл жертву, но оставался сильным. Так не бывает. Жертва не может быть сильной. Жертва становится слабой. Или умирает. — Ты не умрёшь, — быстро сказал Дазай. — Откуда ты знаешь? — Чуя посмотрел на свои руки. Они дрожали. — Ты не бог. Ты просто больной актёр, который решил поставить эксперимент на живом человеке. — Я люблю тебя, — сказал Дазай. — Это не эксперимент. — Тогда что это? Дазай не ответил. Он отвернулся к стене и замолчал. Чуя смотрел на его профиль — острый нос, вьющиеся волосы, длинные ресницы. Он знал это лицо лучше, чем своё. Знал каждую морщинку, каждую родинку, каждую эмоцию, которая пряталась за маской спокойствия. И сейчас он видел, что маска трескается. — Дазай, — тихо сказал Чуя. — Ответь мне честно. Ты меня любишь или тебе просто нравится владеть мной? Дазай повернулся. Его глаза были влажными — Чуя не поверил бы, если бы не увидел сам. — Я не знаю, — сказал Дазай. — Я не знаю разницы. Чуя кивнул. Это был самый честный ответ, который он получил от Дазая за все три года. И этот ответ был страшнее любой лжи. *** Вторая половина дня прошла в тумане. Чуя репетировал сцену за сценой, но не запоминал их. Он двигался, говорил, плакал, но всё это происходило как будто не с ним. Тело работало само, а сознание плыло где-то далеко, наблюдая за происходящим со стороны. Он видел себя со стороны — маленького, рыжего, с голубыми глазами, которые стали тусклыми. Он видел Дазая, который кружил вокруг него, как хищник, но почему-то не нападал. Только касался. Гладил. Шептал. В какой-то момент Чуя поймал себя на том, что не может вспомнить, где он находится. Ему показалось, что он в подвале. Настоящем подвале, из которого нет выхода. Стены сдвинулись, потолок опустился, воздух стал спёртым и тяжёлым. Чуя закричал. — Стоп! — раздался голос Мацумото. — Накахара-сан, вы в порядке? Чуя открыл глаза. Он стоял посреди пустой комнаты. Никакого подвала. Никаких цепей. Только камеры, софиты и испуганные лица съёмочной группы. Чуя посмотрел на свои руки. Они были сжаты в кулаки. Ногти впились в ладони до крови. — Я... — Он не знал, что сказать. — Я не знаю. Дазай подошёл к нему, взял за запястья, разжал кулаки. Посмотрел на окровавленные ладони. — Отведите его в гримёрку, — сказал Дазай ассистентам. — Сделайте перерыв на час. Чуя не сопротивлялся, когда его увели. Он сел в кресло и смотрел, как Мидори обрабатывает его раны. Антисептик щипал, но Чуя не чувствовал боли. Он чувствовал только пустоту. *** Час спустя в гримёрку вошёл Дазай. Он принёс чай — зелёный, с жасмином, такой, какой Чуя любил три года назад. Поставил чашку на стол и сел напротив. — Пей, — сказал он. — Не хочу. — Пей, — повторил Дазай, и в его голосе появились стальные нотки. Чуя взял чашку. Чай был горячим, почти обжигающим. Он сделал глоток, потом другой. Вкус жасмина заполнил рот, и на секунду Чуе показалось, что он вернулся в прошлое. В их общую квартиру, где они пили чай по утрам и Дазай читал ему вслух стихи. Чуя тогда не понимал стихов. Ему нравился только голос — низкий, тёплый, обещающий. — Ты сегодня не спал, — сказал Дазай. — И не ел, кроме того риса. Ты работаешь на износ. Если так пойдёт дальше, ты свалишься в больницу. — Какая тебе разница? — Чуя поставил чашку. — Ты получишь свой фильм. Гениальную игру. Истерику на камеру. Разве не это ты хотел? — Я хотел, чтобы ты был в порядке, — сказал Дазай, и это прозвучало так фальшиво, что Чуя рассмеялся. — Ты врёшь. Ты никогда не хотел, чтобы я был в порядке. Порядок — это когда я далеко от тебя. А ты не можешь быть далеко. Тебе нужен я — сломленный, зависимый, твой. Только тогда ты чувствуешь себя живым. Дазай промолчал. Его лицо снова стало маской — пустой, красивой, непроницаемой. — Может быть, — наконец сказал он. — Но это не отменяет того, что я забочусь о тебе. — Забота? — Чуя встал. — Твоя забота — это цепь и скрытые камеры. Твоя забота — это когда я перестаю понимать, кто я. Спасибо, не надо. Он направился к двери, но Дазай схватил его за руку. — Не уходи, — сказал Дазай. — Пожалуйста. Чуя замер. Дазай никогда не говорил «пожалуйста». Никогда. Это слово было не из его лексикона. Дазай брал, требовал, забирал, но не просил. И сейчас это «пожалуйста» прозвучало так жалко, так по-человечески, что Чуя не смог сделать шаг. — Отпусти, — сказал он, но голос не слушался. — Я не могу. — Дазай сжал запястье сильнее. — Если ты сейчас уйдёшь, ты не вернёшься. Я знаю тебя. Ты примешь решение, и всё. А я не хочу тебя терять. Не снова. — Ты уже потерял меня, Дазай. Три года назад. — Я не верю. — Дазай встал, оказавшись рядом. — Ты здесь. Ты пьёшь мой чай. Ты смотришь на меня. Значит, ты не потерян. Ты просто... спрятан. И я найду тебя. Как всегда. Чуя посмотрел в карие глаза, которые теперь были не пустыми, а полными чего-то, что он не умел называть. Страх? Отчаяние? Любовь? Может, всё сразу. Может, ничего. — Ты не найдёшь, — сказал Чуя. — Потому что меня больше нет. Есть только Рен. Твоя игрушка. Твоя жертва. Поздравляю. Ты добился того, чего хотел. Он вырвал руку и вышел из гримёрки. В коридоре было темно и пусто. Чуя шёл, не разбирая дороги, пока не упёрся в стену. Он прижался лбом к прохладной поверхности и закрыл глаза. — Кто я? — прошептал он в пустоту. Никто не ответил. Даже Дазай, который всегда знал ответы, молчал. *** Ночью Чуя не спал. Он сидел на полу ванной, включив холодную воду на полную мощность, и смотрел, как вода стекает в сливное отверстие. Пар поднимался к потолку, запотевали зеркала, кафель становился влажным и скользким. Чуя сидел в футболке и трусах, не чувствуя холода. Он смотрел на свои ладони — они были перевязаны бинтами, которые наложила Мидори. Белые, чистые, пустые. Телефон завибрировал. Чуя не хотел смотреть, но рука потянулась сама. Сообщение от Дазая: «Ты не спишь. Я знаю. Я тоже не сплю. Думаю о тебе». Чуя написал в ответ: «Я не знаю, кто я. Помоги». Ответ пришёл через минуту: «Ты Чуя. Ты актёр. Ты мой. Этого достаточно». Чуя прочитал сообщение три раза. Потом четвёртый. Потом удалил переписку, но через пять минут восстановил, потому что без неё ему стало страшно. Он не хотел быть Чуей. Он не хотел быть актёром. Он не хотел быть чьим-то. Но выбора не было. Дазай уже всё решил за него. Чуя лёг на пол ванной, поджал колени к груди и закрыл глаза. Вода журчала, пар окутывал тело, и ему казалось, что он растворяется. Становится частью этой воды, этого пара, этого белого кафеля. Исчезает. Перестаёт существовать. Он хотел бы исчезнуть. Но Дазай не позволил бы. Дазай держал его крепче, чем любые цепи. *** Утром Чуя проснулся на полу ванной. Вода давно вытекла, но воздух оставался влажным и тяжёлым. Он с трудом поднялся, посмотрел в зеркало. На него смотрел незнакомец. Рыжие волосы спутаны, кожа бледная, глаза красные. Чуя провёл рукой по лицу. Кожа была холодной и липкой. Он почистил зубы, переоделся в чистое и вышел из дома. На пороге, как всегда, лежала белая камелия. Сегодня она была не одна — рядом лежала записка: «Сегодня сцена двадцать семь. Рен впервые говорит Каю, что любит его. Не играй. Просто скажи правду». Чуя взял камелию, понюхал. Запах был сладким, приторным, почти тошнотворным. Он сунул цветок в карман и пошёл к такси. Всю дорогу он смотрел в окно и пытался вспомнить, что он чувствовал три года назад, когда впервые сказал Дазаю «люблю». Не получалось. Только пустота. Белая, чистая, как лепестки камелии. Когда такси остановилось у студии, Чуя вышел и посмотрел на серое небо. Сегодня обещали дождь. Или не обещали. Чуя уже не верил прогнозам. Он не верил ничему, кроме взгляда Дазая. И это было самое страшное признание, которое он мог сделать. — Сегодня я скажу ему правду, — прошептал Чуя. — Потому что правда — это единственное, что у меня осталось. Он вошёл в здание. Коридоры гудели привычным шумом. Чуя шёл медленно, но уверенно. Он знал, что сегодня либо умрёт как личность, либо родится заново. Третьего не дано. Дазай ждал его в гримёрке. Сидел в кресле, крутил в руках сценарий. Увидев Чую, он улыбнулся. Не пусто. Не стеклянно. А по-настоящему — тепло, почти нежно. Чуя не видел такой улыбки три года. — Здравствуй, — сказал Дазай. — Здравствуй, — ответил Чуя. Они смотрели друг на друга в тишине, и в этой тишине было больше смысла, чем во всех сценариях мира. Чуя вдруг понял, что не хочет бежать. Не хочет бороться. Не хочет быть сильным. Он хочет просто быть. Рядом. С ним. Даже если это убьёт его. — Я готов, — сказал Чуя. — Я знаю, — ответил Дазай. — Я всегда знал. Они вышли из гримёрки вместе, и никто не обратил на это внимания. Ассистенты бегали по коридорам, операторы настраивали камеры, режиссёр пил кофе и что-то писал в блокноте. Мир шёл своим чередом, не замечая, что в его центре происходит что-то важное. Что-то, что изменит всё. Чуя шёл рядом с Дазаем, и впервые за долгое время его сердце билось спокойно. Не от страха. Не от ненависти. А от того, что он перестал сопротивляться. И это было либо спасением, либо окончательной гибелью. Чуя не знал. И, честно говоря, уже не хотел знать.