Последний ритуал

Контракт лежал на столе в кабинете продюсера. Двадцать три страницы, скреплённые синей пластиковой пружиной, пахли свежей типографской краской и чем-то ещё — может быть, страхом. Чуя смотрел на эти страницы и не мог поверить, что когда-то подписал их с лёгким сердцем. Тогда, три месяца назад, он думал только о роли. О том, что это его шанс вернуться в большое кино после двух лет молчания. О том, что Мацумото — гениальный режиссёр, а проект «Последний ритуал» — это то, о чём мечтает каждый актёр его поколения. Он не думал о Дазае. Вернее, он запретил себе думать о Дазае, потому что имя Дазая было запретной темой в его жизни. Чуя похоронил его в той же могиле, где лежали его надежды на нормальные отношения. Но Дазай не умер. Дазай воскрес, как дешёвый зомби из ужастика, и теперь сидел напротив Чуи за этим столом, крутил в пальцах ручку и улыбался той улыбкой, от которой хотелось бежать на край света. — Ты выглядишь напряжённым, — сказал Дазай, не глядя на Чую. Он изучал какой-то документ, водя пальцем по строчкам. — Расслабься. Это просто разговор. — С тобой не бывает просто разговоров, — ответил Чуя. — Каждый твой разговор — это ловушка. — Ты меня обижаешь. — Дазай поднял глаза. В них не было обиды. Только любопытство. — Я пригласил тебя, чтобы обсудить рабочие моменты. Твой менеджер тоже здесь. Смотри, он уже весь извёлся от волнения. Чуя покосился на своего менеджера — мужчину лет сорока по имени Кендзи, который сидел в углу на маленьком стуле и нервно теребил галстук. Кендзи был хорошим менеджером. Он умел договариваться о контрактах, разруливать конфликты и находить лучшие роли. Но против Дазая Кендзи был бессилен. Как и все остальные. Дазай обладал редким даром — он заставлял людей чувствовать себя ничтожными одним только присутствием. Не специально. Просто потому, что он был Дазаем, а они — нет. — Я не понимаю, зачем мы здесь, — сказал Чуя, откидываясь на спинку стула. — Если ты хотел поговорить о съёмках, мы могли сделать это на площадке. — Не могли, — Дазай отложил ручку и сложил руки на столе. — Потому что то, о чём я хочу поговорить, не предназначено для посторонних ушей. Даже для Мацумото. Кендзи закашлялся, привлекая внимание. — Дазай-сан, если речь идёт об изменении условий контракта, я должен ознакомиться с документами заранее. — Речь не об изменении условий, — мягко сказал Дазай. — Речь об их соблюдении. Чуя почувствовал, как в груди похолодело. Он знал этот тон. Дазай использовал его только тогда, когда собирался нанести удар. Не физический. Хуже. Психологический. Такой, после которого ты долго не можешь прийти в себя, потому что не понимаешь, что именно произошло. — Какой пункт мы нарушили? — спросил Кендзи, открывая свой экземпляр контракта. — Никакой. — Дазай улыбнулся. — Пока. Но я хочу обсудить пункт четырнадцать, раздел три. О досрочном расторжении. Кендзи пробежал глазами по странице. Его лицо побледнело. — Штраф тридцать миллионов йен и запрет на работу в индустрии на три года. Да, я помню этот пункт. Но зачем вы о нём говорите? Накахара-сан не собирается расторгать контракт. — Не собирается? — Дазай перевёл взгляд на Чую. — Правда, Чуя? Ты не думал о том, чтобы всё бросить и уйти? Чуя промолчал. Думал. Каждую ночь. Каждое утро. Каждый раз, когда Дазай касался его или смотрел на него. Мысль о побеге была сладкой, как запретный плод. Она манила, обещала свободу, тишину, покой. Но за этой мыслью всегда следовала другая — о том, что бежать некуда. Дазай найдёт. Дазай всегда находит. — Я не собираюсь никуда уходить, — сказал Чуя, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я профессионал. Я закончу проект. — Профессионал, — повторил Дазай, смакуя слово. — Знаешь, что значит быть профессионалом в нашем деле? Это значит делать то, что тебе говорят, даже когда тебе плохо. Даже когда ты хочешь умереть. Особенно когда ты хочешь умереть. Потому что зритель платит за твою боль. А ты продаёшь её с улыбкой. — К чему ты ведёшь? — Чуя почувствовал, как терпение начинает иссякать. — Я веду к тому, — Дазай встал и подошёл к окну, за которым серое токийское небо сливалось с серыми крышами, — что ты не уйдёшь не потому, что ты профессионал. А потому, что у тебя нет выбора. Я сделал так, что выбор исчез. Ещё до того, как ты подписал контракт. Кендзи вскочил со стула. — Что вы имеете в виду? Дазай-сан, это звучит как угроза. — Это не угроза. Это констатация факта. — Дазай повернулся. Его лицо было спокойным, как у человека, который рассказывает о погоде. — Когда я предложил Чуе эту роль, я уже знал, что он согласится. Я изучил его финансовое положение. Он должен банку двенадцать миллионов йен за квартиру в Сибуе. Его мать болеет, и он оплачивает её лечение. У него нет других предложений. Ни одно крупное агентство не берёт его из-за того нервного срыва три года назад. Я — единственный, кто готов с ним работать. И я позаботился о том, чтобы он это понял. Чуя сидел неподвижно. Каждое слово Дазая было как пощёчина. Но не от неожиданности — Чуя и сам догадывался обо всём этом. Просто слышать это вслух, в присутствии своего менеджера, было унизительно. Дазай разложил его жизнь на части, как анатом, и теперь показывал эти части Кендзи. — Вы специально искали его финансовую информацию? — спросил Кендзи, и его голос дрожал от возмущения. — Нет, — ответил Дазай. — Я просто попросил своего бухгалтера посмотреть открытые источники. Всё легально. Никакого взлома, никаких приватных данных. Кредитная история Чуи — публичная информация, потому что он брал кредит в государственном банке. О болезни его матери писала местная газета — она участвовала в благотворительной акции. Я просто сложил два и два. Это называется анализом, а не сталкерством. — Ты больной, — сказал Чуя. Он встал, опёрся руками о стол и наклонился к Дазаю. — Ты больной человек, который оправдывает свою одержимость логикой. Но логика здесь ни при чём. Ты просто хотел меня поймать. И поймал. Что дальше? Дазай не отступил. Он смотрел на Чую с расстояния в несколько сантиметров, и его дыхание касалось губ Чуи. — Дальше ты снимаешься в моём фильме, — тихо сказал он. — Ты играешь Рена. Ты подчиняешься Каю. Ты позволяешь мне делать с тобой всё, что я захочу, потому что это прописано в сценарии. А когда съёмки закончатся, ты уйдёшь. Или не уйдёшь. Я дам тебе эту свободу. Но только после того, как получу то, зачем я всё это затеял. — И что же ты хочешь получить? — Чуя почти шептал. — Тебя, — ответил Дазай. — Настоящего. Без масок. Без контрактов. Без камер. Я хочу, чтобы ты сломался окончательно, а потом собрал себя заново. И чтобы я был рядом в этот момент. Потому что если ты сможешь собрать себя без меня — значит, ты никогда меня не любил. Кендзи встал и направился к двери. — Я не могу на это смотреть, — сказал он. — Накахара-сан, я советую вам прекратить это безумие. Обратитесь к юристу. Этот контракт можно оспорить. — Нельзя, — сказал Дазай, не оборачиваясь. — Я проверял. Трижды. В контракте есть пункт о форс-мажоре, но форс-мажором считается только смерть или тяжёлая болезнь. Нервный срыв — не форс-мажор. Я специально уточнил у своего адвоката. Кендзи вышел, хлопнув дверью. В кабинете остались только Чуя и Дазай. Они стояли друг напротив друга, разделённые столом, но Чуе казалось, что между ними нет ничего — ни дерева, ни бумаг, ни воздуха. Только правда, которую Дазай выложил на стол, как хирург раскладывает инструменты перед операцией. — Ты всё это спланировал, — сказал Чуя. — С самого начала. Ещё до того, как я подписал контракт. — Не всё, — возразил Дазай. — Я не планировал, что ты поцелуешь меня в парке. Это было приятным сюрпризом. — Заткнись. — Я не шучу, Чуя. — Дазай обошёл стол и остановился рядом. — Я действительно не знал, как ты отреагируешь. Я думал, ты будешь сопротивляться дольше. Но ты сдался быстрее, чем я ожидал. Это разочаровывает и радует одновременно. — Я не сдавался, — Чуя сжал кулаки. — Я просто устал бороться с ветряными мельницами. — О, ты ещё борешься, — Дазай коснулся его кулака, разжал пальцы, заглянул в окровавленные ладони. — Ты всегда борешься. Даже когда не хочешь. Это твоя главная проблема и твоя главная сила. Чуя вырвал руку. Он отошёл к окну и упёрся лбом в холодное стекло. За окном город жил своей жизнью — машины ехали по мокрым улицам, люди с зонтами спешили по делам, дети бежали в школу. Никто из них не знал, что здесь, в этом кабинете, один человек только что уничтожил другого не оружием, а словами. Словами и цифрами. Тридцать миллионов йен. Три года запрета. Кредит. Болезнь матери. Дазай использовал всё, что можно было использовать. — Что ты хочешь от меня прямо сейчас? — спросил Чуя, не отрывая лба от стекла. — Чтобы ты сел и выслушал меня, — ответил Дазай. — Без истерик. Без попыток ударить. Просто послушал. Чуя развернулся. Прошёл к стулу, сел, сложил руки на коленях. Он смотрел на Дазая и ждал. — Хорошо, — сказал Дазай. — Я начну с того, что не хочу причинять тебе боль. Я знаю, ты не поверишь, но это правда. Боль — это побочный эффект. Как жар при гриппе. Он не нужен, но он есть. — Красивая метафора, — сказал Чуя. — Но жар можно сбить. — А здесь нельзя. Потому что то, что между нами, — это не болезнь. Это... я не знаю, как это назвать. Зависимость? Навязчивость? Любовь? — Дазай сел напротив. — Я думал об этом три года. Каждую ночь. И пришёл к выводу, что не важно, как это называется. Важно, что это есть. И что я не могу от этого отказаться. — Ты пробовал отказаться? — спросил Чуя. — Да. Я уехал в Париж. Нашёл другого актёра. Мы даже начали встречаться. Но каждое утро я просыпался и сравнивал его с тобой. Он был выше. Он был спокойнее. Он не устраивал истерик. И я ненавидел его за это. Потому что мне нужен был ты. Со своими истериками, со своей агрессией, со своим нежеланием подчиняться. — Так найди другого рыжего карлика с голубыми глазами, — огрызнулся Чуя. — Их полно. — Нет, — Дазай покачал головой. — Ты не понимаешь. Дело не в цвете волос и глаз. Дело в том, что ты единственный человек, который не боится меня. Все остальные боятся. Они смотрят на меня и видят знаменитость, продюсера, манипулятора. А ты видишь... ты видишь пустоту. И ты не отворачиваешься. Ты смотришь прямо в неё. И это пугает меня больше, чем всё остальное. Чуя хотел сказать что-то едкое, но слова застряли в горле. Потому что Дазай был прав. Чуя действительно видел пустоту. И не отворачивался. Может, потому что у него самого внутри была такая же пустота. Две пустоты притягиваются, как два отрицательных заряда. Они не создают ничего нового, но они хотя бы не одиноки. — Что ты предлагаешь? — спросил Чуя. — Я предлагаю тебе перестать сопротивляться, — сказал Дазай. — Не потому, что я сильнее. Ты тратишь энергию на ненависть ко мне, хотя мог бы тратить её на игру. На жизнь. На что-то ещё. — Ты предлагаешь мне сдаться. — Я предлагаю тебе принять реальность. Реальность такова: мы снимаем фильм. Мы будем работать вместе ещё два месяца. У тебя нет возможности уйти. У меня нет желания тебя отпускать. Значит, у нас есть два пути — страдать или пытаться получать удовольствие. Я выбираю второй. — Удовольствие? — Чуя рассмеялся. — Ты называешь удовольствием то, что происходит на площадке? Цепи, поцелуи под камерами, потерю себя? — Да, — серьёзно сказал Дазай. — Потому что это честно. Мы не притворяемся. Мы не играем роли. Мы просто есть. Такие, какие мы есть. Чудовища. Оба. Чуя замолчал. Он смотрел на свои руки — на перевязанные ладони, на ссадины на запястьях, на тонкие пальцы, которые когда-то сжимали горло Дазая. Он думал о том, что Дазай прав. Они оба чудовища. Только одно чудовище сидит на троне, а другое валяется в грязи у его ног. Но грязь и трон — это просто декорации. Суть одна. — Я не буду делать это добровольно, — сказал Чуя. — Ты меня не сломаешь. — Я уже сломал, — ответил Дазай. — Ты просто ещё не понял. *** После разговора в кабинете Чуя вернулся в гримёрку. Он сидел перед зеркалом и смотрел на своё отражение. Рен смотрел на него в ответ. Усталый, бледный, с потухшим взглядом. Чуя провёл рукой по волосам, поправил воротник. Ему показалось, что он видит не своё лицо, а маску. Тонкую, почти прозрачную, но невидимую для других. Он надел её три года назад, когда Дазай ушёл. И носил всё это время. А теперь маска трескалась, и под ней не было ничего. Только пустота. Такая же, как у Дазая. В дверь постучали. Вошёл Кендзи. Он выглядел расстроенным и злым одновременно. — Я поговорил с юристом, — сказал он, садясь на диван. — Дазай прав. Контракт железобетонный. Единственный способ разорвать его — доказать, что Дазай создаёт угрозу вашей жизни или здоровью. Но для этого нужны доказательства. А у нас ничего нет, кроме ваших слов. — У меня есть скриншоты его сообщений, — сказал Чуя. — Фотографии моей квартиры. Он следил за мной. — Это не доказательство. Он всегда делает это анонимно. Вы не сможете доказать, что это был именно он. Даже если подадите в суд, процесс затянется на годы. А штраф придётся платить уже сейчас. Чуя кивнул. Он знал всё это. Знал, что Дазай слишком умён, чтобы оставлять улики. Знал, что суд будет на стороне продюсера, а не актёра. Знал, что проиграет. — У тебя есть другие предложения? — спросил Чуя. — Только одно, — Кендзи помялся. — Терпеть. Два месяца — это не вечность. Вы сможете. Вы сильный. — Сильный, — повторил Чуя. — Я уже не знаю, что это значит. Кендзи встал, положил руку на плечо Чуи. — Если станет совсем плохо, звоните. В любое время. Я приеду. Чуя кивнул, но не поверил. Кендзи был хорошим менеджером, но против Дазая он был бессилен. Как и все остальные. *** Следующие несколько дней превратились в ад. Настоящий, без кавычек. Чуя перестал спать — не потому, что не мог, а потому, что боялся снов. Ему снился Дазай. Каждую ночь. Разный — то ласковый, то жестокий, то равнодушный. Чуя просыпался в холодном поту, шёл на кухню, пил воду и смотрел в окно. Иногда ему казалось, что за окном стоит чёрная фигура. Но когда он всматривался, фигура исчезала. Или её никогда не было. На площадке Дазай вёл себя безупречно. Он не нарушал границ, не импровизировал без спроса, не называл Чую по имени во время сцен. Он был идеальным партнёром — вежливым, профессиональным, внимательным. И это было хуже, чем жестокость. Потому что Чуя ждал удара. Постоянно ждал. Напряжение росло, как давление в котле, и Чуя знал, что рано или поздно котёл взорвётся. Он перестал есть. Совсем. Не потому, что не хотел, а потому, что еда вызывала рвоту. Организм отвергал всё, кроме воды и чёрного кофе. Чуя худел на глазах. Костюм Рена, который сидел идеально две недели назад, теперь болтался на нём, как на вешалке. Костюмеры ушивали его каждые три дня, но это не помогало. Мацумото был в восторге. — Вы выглядите именно так, как нужно, — сказал он после очередной репетиции. — Истощённый, потерянный, пустой. Это идеальный Рен. Чуя не ответил. Он смотрел на свои руки, которые уже не дрожали. Они просто висели вдоль тела, как плети. Он не чувствовал их. Не чувствовал ничего, кроме тянущей боли в груди — там, где когда-то было сердце. *** На десятый день этого ада Чуя не пришёл на съёмки. Он просто не смог встать с постели. Тело отказывалось подчиняться. Он лежал на спине, смотрел в потолок и слушал, как тикают часы на стене. Тик-так. Тик-так. Время шло, а Чуя не двигался. В дверь позвонили. Потом ещё раз. Потом начали стучать. Чуя не открыл. Стук прекратился, и через минуту он услышал, как открывается замок. Кто-то вставил ключ в замочную скважину. Чуя не удивился. У Дазая были ключи от его квартиры. Наверное, с самого начала. — Ты здесь, — сказал Дазай, входя в спальню. Он был в чёрном костюме, при галстуке. Смотрелся как на похоронах. — Как ты вошёл? — спросил Чуя без интереса. — Дубликат ключей. Я сделал его, когда ты был в душе на прошлой неделе. — Конечно, сделал. Дазай сел на край кровати. Он не касался Чуи, просто сидел и смотрел. — Ты не ешь, — сказал он. — Ты не спишь. Ты не приходишь на съёмки. Ты хочешь умереть? — Не знаю, — честно ответил Чуя. — Может быть. — Я не позволю, — Дазай взял его за руку. Пальцы Чуи были холодными и безжизненными. — Ты нужен мне живым. — Для чего? Для твоего фильма? Для твоего эго? — Для меня, — тихо сказал Дазай. — Я не хочу быть один. Я не хочу смотреть на пустоту в зеркале. С тобой пустота становится... менее пустой. Чуя повернул голову. Посмотрел в карие глаза, которые сейчас были не стеклянными, а живыми. Больными, но живыми. — Ты говоришь это, потому что боишься, — сказал Чуя. — Ты боишься, что без меня ты снова останешься один на один с собой. А себя ты ненавидишь. — Да, — согласился Дазай. — Я ненавижу себя. Всегда ненавидел. Но с тобой эта ненависть становится тише. Она не исчезает, но она перестаёт кричать. Чуя закрыл глаза. Он хотел заплакать, но слёз не было. Только сухость в горле и пустота в груди. — Что мне делать? — спросил он. — Встать, — сказал Дазай. — Поесть. Прийти на площадку. Сыграть сцену, где Рен говорит Каю, что любит его. И поверить в эти слова. Хотя бы на минуту. — Я не могу. — Можешь. — Дазай сжал его руку. — Ты можешь всё. Ты доказывал это много раз. Докажи ещё раз. Чуя открыл глаза. Он посмотрел на потолок, на трещину, которая тянулась от люстры к стене. Потом сел. Голова закружилась, но он удержался. — Хорошо, — сказал он. — Я попробую. *** В тот же день Чуя вернулся на площадку. Он был бледнее обычного, худее, тише. Но он был. Дазай ждал его в подвале — в декорациях, которые стали для Чуи вторым домом. На стенах всё те же пятна, на матрасе детский рисунок, в углу цепь. — Ты пришёл, — сказал Дазай. — Ты знал, что приду, — ответил Чуя. Они встали друг напротив друга. Мацумото дал команду «Мотор!», и камеры ожили. Красные лампочки загорелись по углам, напоминая о том, что за ними следят. Всегда следят. Сцена двадцать семь. Рен впервые говорит Каю, что любит его. Чуя открыл рот и произнёс слова, которые были написаны в сценарии. Но они звучали так, будто он говорил от себя. — Я тебя не боюсь, — сказал Чуя голосом Рена. — Я тебя боюсь. Я тебя люблю. Я не знаю, как это называется. Но я не хочу уходить. Даже если ты меня убьёшь. Дазай стоял напротив. Его лицо не дрогнуло. Но Чуя увидел, как дрожат его пальцы. Едва заметно, как крылья бабочки. — Ты не уйдёшь, — сказал Дазай голосом Кая. — Потому что уходить некуда. Весь мир — это я. А я — это весь мир. Чуя шагнул вперёд и обнял Дазая. Не по сценарию. В сценарии этого не было. Рен не обнимает Кая. Рен боится даже смотреть на него. Но Чуя обнял. Крепко, как тонущий хватается за спасательный круг. Дазай замер на секунду, потом обнял в ответ. Его руки легли на спину Чуи, прижали к себе. — Стоп! — крикнул Мацумото. — Это не по сценарию! — Не выключайте камеры, — сказал Дазай, не разжимая объятий. — Продолжаем, — добавил Чуя. Они стояли в центре подвала, обнявшись, и камеры снимали их со всех сторон. Чуя чувствовал сердце Дазая — оно билось часто, как у загнанного зверя. Дазай всегда казался спокойным, но сейчас его тело выдавало то, что лицо скрывало. Страх. Настоящий, животный страх. — Ты боишься? — прошептал Чуя. — Да, — ответил Дазай. — Я боюсь, что ты уйдёшь. Что ты умрёшь. Что я останусь один. — Я не умру, — сказал Чуя. — Пока ты рядом, я не умру. — Обещаешь? — Обещаю. Они простояли так ещё несколько минут. Мацумото не выключал камеры. Операторы переглядывались, но молчали. Съёмочная группа замерла, боясь нарушить тишину. Чуя и Дазай стояли в декорациях подвала, обнявшись, и никто не знал, что это — правда или ложь. Может быть, они уже сами не знали. *** Вечером Чуя вернулся домой. На пороге, как обычно, лежала белая камелия. Но сегодня к ней была прикреплена записка: «Ты сильнее, чем думаешь. И слабее, чем хочешь казаться. Спасибо, что остался». Чуя взял цветок, понюхал. Запах больше не казался приторным. Он был горьковатым, как полынь, и сладким, как мёд. Чуя поставил камелию в стакан с водой и поставил на подоконник. — Я остался, — сказал он цветку. — Но я не знаю, надолго ли. Он лёг в кровать, закрыл глаза и впервые за много дней уснул без снов. Или с ними, но не запомнил. Утром он проснулся от того, что солнце светило в окно, а белая камелия стояла на подоконнике и пахла жизнью. Чуя улыбнулся. Впервые за долгое время его улыбка не была вымученной. — Сегодня я сыграю любовь, — сказал он своему отражению. — А завтра посмотрим. Он встал, умылся, оделся и вышел из дома. На пороге не было ни цветка, ни записки. Только утренняя прохлада и далёкий шум города. Чуя глубоко вдохнул и пошёл на студию. Два месяца. Не вечность. Он справится. Или не справится. Но, по крайней мере, он попробует. Впервые за три года он попробует не выживать, а жить. Даже если эта жизнь — всего лишь роль. Даже если зритель — один человек. Тот, кто смотрит на него из карих глаз, полных пустоты и любви одновременно.