Последний ритуал

Чуя знал, что этот день наступит. Он знал это с того момента, как подписал контракт, как прочитал сценарий в двадцатый раз, как увидел финальную страницу, где крупными буквами было напечатано: «СЦЕНА 42. КАЙ УБИВАЕТ РЕНА. ПОЦЕЛУЙ С НОЖОМ». Он знал, но не готовился. Как нельзя подготовиться к собственной смерти, даже если она ненастоящая. Как нельзя подготовиться к тому, что человек, которого ты любишь и ненавидишь, вонзит в тебя нож — пусть бутафорский, пусть с выдвижным лезвием, но всё равно нож. Чуя стоял в углу павильона, сжимая в руках сценарий, и смотрел, как осветители настраивают софиты. Красный свет. В сценарии было написано «красный свет, имитирующий закат или кровь, решать зрителю». Чуя знал, что Мацумото выберет кровь. Режиссёр любил однозначность. — Накахара-сан, вы готовы? — спросил ассистент, подходя слишком близко. Чуя сделал шаг назад. Ему не нравилось, когда кто-то приближался на расстояние меньше метра. Кроме одного человека. Но этот человек сейчас сидел в своей гримёрке и, наверное, рисовал на зеркале черепа, как делал всегда перед важными сценами. Дазай имел странные ритуалы — перед сценой насилия он рисовал черепа, перед любовными сценами — цветы, перед смертью — просто чёрные круги. Чуя видел это однажды, три года назад, и не смог забыть. Как и многое другое. — Я готов, — ответил Чуя, хотя готов не был. Он вообще не был готов ни к чему, что происходило в его жизни последние три недели. Ассистент кивнул и убежал. Чуя остался один в углу павильона. Он посмотрел на свои руки — они дрожали. Мелкая, нервная дрожь, которую невозможно скрыть. Он спрятал руки в карманы штанов и сделал глубокий вдох. Воздух пах озоном, пылью и страхом. Чуя знал этот запах — он всегда появлялся перед сложными сценами. Но сегодня он был сильнее, чем обычно. Сегодня он пах не просто страхом, а предчувствием. Предчувствием того, что всё пойдёт не по плану. *** Дазай вошёл в павильон ровно в тот момент, когда Чуя перестал ждать. Он всегда появлялся неожиданно — из тени, из-за спины, из темноты. Сегодня он вышел из гримёрной двери, которая находилась прямо напротив того угла, где стоял Чуя. На Дазае был полный костюм Кая — чёрное пальто, белая рубашка, ошейник. И ещё что-то, чего Чуя не видел раньше. Дазай держал в руке нож. Не бутафорский, не реквизит. Настоящий нож, с деревянной рукояткой и длинным лезвием, которое блестело при свете софитов. — Что это? — спросил Чуя, кивая на нож. — Бутафория, — ответил Дазай. — Бутафоры сделали специальный нож с выдвижным лезвием. Я попросил, чтобы он был максимально реалистичным. — Выдвижное лезвие — это когда оно убирается внутрь, а не торчит наружу, — заметил Чуя. — А у тебя оно торчит. Дазай поднял нож и провёл пальцем по лезвию. Палец остался целым. Лезвие ушло в рукоятку, оставив только тупую металлическую полоску. — Видишь? Всё в порядке, — сказал Дазай. — Я проверял. Три раза. Чуя не поверил. Он подошёл ближе, взял нож из рук Дазая, повертел. Механизм работал исправно — лезвие выскакивало при нажатии на кнопку и пряталось обратно. Всё было как надо. Но Чуя всё равно не поверил. Потому что Дазай улыбался. Не той пустой улыбкой, которую Чуя привык видеть, а другой. Живой. Возбуждённой. Улыбкой человека, который знает то, чего не знают другие. — Не делай глупостей, — сказал Чуя, возвращая нож. — Я никогда не делаю глупостей, — ответил Дазай. — Я делаю только то, что задумал. *** Мацумото собрал всю съёмочную группу перед началом сцены. Это была традиция — перед сложными эпизодами режиссёр произносил речь, вдохновлял актёров, напоминал о важности момента. Сегодня он говорил громче обычного, размахивал руками, цитировал Станиславского и Тарковского. Чуя не слушал. Он смотрел на Дазая, который стоял напротив и крутил нож в пальцах — быстро, почти профессионально, как цирковой артист. — Сегодня мы снимаем не просто сцену, — вещал Мацумото. — Сегодня мы снимаем душу фильма. Всё, что мы делали до этого, было подготовкой. Сейчас — сам момент. Момент, когда любовь и смерть становятся одним целым. Я хочу, чтобы вы забыли, что вы актёры. Я хочу, чтобы вы стали Каем и Реном. Полностью. Без остатка. — Мы уже стали, — тихо сказал Дазай. Мацумото услышал и кивнул. — Да. Вы уже стали. Поэтому я не буду вам ничего объяснять. Просто делайте то, что чувствуете. Камеры будут снимать без остановки. Никаких дублей. Один дубль — и всё. Чуя почувствовал, как сердце пропустило удар. Один дубль. Это значило, что если они ошибутся, если что-то пойдёт не так, переснимать не будут. Всё войдёт в фильм. Каждая ошибка, каждая запинка, каждый крик. Чуя посмотрел на Мацумото — тот улыбался. Он был счастлив. Ему предстояло снять то, о чём мечтает каждый режиссёр — абсолютную правду, без правок, без монтажа. Чуя подумал, что Мацумото такой же безумец, как и Дазай. Просто его безумие спрятано за очками и научными статьями. — На места! — скомандовал Мацумото. Чуя пошёл в декорацию подвала. Сегодня подвал выглядел иначе — стены были покрыты красными пятнами (гримёры объяснили, что это «имитация крови, которая копилась годами»), на полу валялись разорванные рисунки, цепь висела на стене, а не лежала на матрасе. В углу стояла камера на штативе, направленная прямо на центр комнаты. Чуя встал на отмеченную точку — туда, где по сценарию должен упасть Рен после удара ножом. Дазай вошёл следом. Он остановился в дверях и смотрел на Чую так, будто видел его в последний раз. Это была игра. Чуя знал, что это игра. Но в глазах Дазая было что-то настоящее — то, что не сыграешь. — Ты готов? — спросил Дазай. — Нет, — ответил Чуя. — Но это никогда не останавливало тебя. — Мотор! — крикнул Мацумото из-за камеры. Красные лампочки загорелись. Камеры зажужжали. Чуя почувствовал, как время замедлилось. Каждое движение, каждый звук стали чёткими, как на замедленной съёмке. Он слышал, как бьётся его сердце. Как дышит Дазай. Как скрипит под ногами пол. Мир сузился до размеров этой комнаты, до двух людей и одного ножа. Дазай сделал шаг вперёд. Потом второй. Потом третий. Он приближался медленно, как подкрадывающийся хищник. Чуя не двигался. Он стоял и ждал, как Рен — покорно, безропотно, с пустотой в глазах. Ему не нужно было играть эту пустоту. Она была внутри. — Ты знаешь, зачем я здесь? — спросил Дазай голосом Кая. Низким, вкрадчивым, с хрипотцой. — Ты здесь, чтобы убить меня, — ответил Чуя голосом Рена. Тихим, срывающимся. — Нет, — Дазай подошёл вплотную. Теперь их разделяли сантиметры. — Я здесь, чтобы поцеловать тебя. А убийство — это просто способ сделать поцелуй вечным. Чуя сглотнул. Эта реплика не была в сценарии. В оригинале Кай говорил: «Я здесь, чтобы закончить то, что начал». Но Дазай снова импровизировал. И его импровизация была страшнее оригинала. Потому что в ней была правда. Та правда, которую Чуя не хотел признавать. — Поцелуй — это не вечность, — сказал Чуя. — Поцелуй — это мгновение. — Тогда я сделаю так, чтобы это мгновение длилось вечность, — ответил Дазай. Он наклонился и поцеловал Чую. Нежно. Медленно. Так, будто у них впереди была целая жизнь. Губы Дазая были мягкими и тёплыми, пахли мятой и чем-то горьким. Чуя закрыл глаза. Он позволил себе утонуть в этом поцелуе, забыть, где он, кто он, зачем он здесь. В этом не было ничего от Рена и Кая. Это был Чуя и Дазай. Только они. И больше никого. Рука Дазая скользнула по спине Чуи, поднялась к затылку, сжала волосы. Другая рука всё ещё держала нож. Чуя чувствовал холод металла через ткань своей рубашки — Дазай прижимал нож к его спине, но не вонзал. Пока не вонзал. — Я люблю тебя, — прошептал Дазай в губы Чуи. — Это правда. Всё остальное — ложь. — Докажи, — ответил Чуя. Дазай нажал на кнопку. Лезвие выскочило из рукоятки и вошло в спину Чуи. Чуя почувствовал удар — тупой, но сильный. Это не было больно. Это было странно, как будто кто-то ткнул его пальцем в спину. Но через секунду пришла боль. Острая, жгучая, невыносимая. Чуя вскрикнул и отшатнулся от Дазая. Его рука метнулась к спине. Пальцы коснулись мокрой ткани. Крови было много — она текла по спине, заливала рубашку, капала на пол. — Лезвие не убралось, — сказал Дазай. Его голос был спокойным. Слишком спокойным. — Ты... — Чуя смотрел на свои пальцы, красные от крови. — Ты сделал это нарочно. — Механизм заклинило, — ответил Дазай, не отводя глаз. — Я не знал. — Ты знал! — закричал Чуя. — Ты всё знал! Ты хотел, чтобы это случилось! Мацумото не выключил камеры. Операторы продолжали снимать. Никто не двигался с места. Все смотрели на Чую, на его спину, на кровь, которая растекалась по рубашке, как красные цветы. — Стоп! — крикнул кто-то из ассистентов. — Человеку нужна помощь! — Не выключать камеры! — заорал Мацумото. — Продолжаем съёмку! Это гениально! Это настоящая кровь! Настоящая боль! Это то, ради чего мы всё это делали! Чуя посмотрел на Мацумото. Режиссёр стоял за камерой, его глаза горели безумным огнём. Он не видел в Чуе человека. Он видел материал. Картинку. Кадр, который войдёт в историю кино. Чуя перевёл взгляд на Дазая. Тот стоял неподвижно, с ножом в руке, и смотрел на кровь. На его лице не было ни раскаяния, ни ужаса. Только любопытство. — Ты хотел настоящей крови? — спросил Дазай. — Вот она. Настоящая. Чуя хотел ударить его. Хотел схватить нож и вонзить в ответ. Но тело не слушалось. Кровь уходила быстро, слишком быстро. Голова закружилась. Пол ушёл из-под ног. Чуя упал на колени, потом на бок, потом на спину. Он лежал на холодном бетоне, смотрел в потолок и чувствовал, как жизнь вытекает из него вместе с кровью. Это было страшно. И в то же время спокойно. Как будто он ждал этого момента всю жизнь. — Вызывайте скорую! — закричала Мидори, выбегая из-за камеры. — Не смейте! — рявкнул Мацумото. — Мы не закончили! Дазай опустился на колени рядом с Чуей. Он наклонился, поцеловал его в лоб, потом в губы. На губах остался привкус крови. — Ты не умрёшь, — сказал Дазай тихо. — Рана неглубокая. Я рассчитал. — Ты... рассчитал? — прошептал Чуя. — Конечно. Я хотел, чтобы было немного крови. Для реализма. Но не больше. — Дазай улыбнулся. — Я же сказал — я никогда не делаю глупостей. Чуя потерял сознание. Последнее, что он увидел — карие глаза Дазая, склонившиеся над ним. В них не было пустоты. Только любовь. Такая же больная, как и всё остальное. *** Он очнулся через несколько минут. Или часов — он не понял. Вокруг были люди в белых халатах, капельницы, бинты. Чуя лежал на носилках, а кто-то зашивал ему спину. Боль была тупой, ноющей, но не такой острой, как в первый момент. — Не двигайтесь, — сказал врач. — Рана неглубокая, но кровопотеря значительная. Вам повезло, что нож вошёл под углом. — Повезло, — повторил Чуя. Он повернул голову и увидел Дазая. Тот стоял в углу павильона, прислонившись к стене, и смотрел на Чую. На его рубашке была кровь — кровь Чуи. Он не смыл её. Не переоделся. Стоял в запачканной одежде и смотрел. — Уведите его, — сказал Чуя врачу. — Я не хочу его видеть. — Кого? — спросил врач. — Его. Дазая. Врач повернулся, посмотрел на Дазая, потом снова на Чую. — Вы бредите? Там никого нет. Чуя поднял голову. У стены никого не было. Только пустота и тени. Дазай исчез. Как будто его никогда и не было. — Мне показалось, — сказал Чуя и закрыл глаза. *** В больнице он провёл два дня. Два дня тишины, покоя и одиночества. Никто не приходил к нему — ни менеджер, ни ассистенты, ни Дазай. Чуя лежал на кровати, смотрел в белый потолок и думал. Он думал о том, как нож вошёл в его спину. О том, как Дазай целовал его в губы, пахнущие кровью. О том, как Мацумото кричал «не выключать камеры». О том, что никто из них не воспринимал его как человека. Только как материал. Только как картинку. На третий день пришёл Кендзи. Он принёс фрукты и официальное письмо от продюсерской компании. — Что там? — спросил Чуя, кивая на конверт. — Извинения, — сказал Кендзи. — Дазай-сан приносит извинения за инцидент. Он утверждает, что это была случайность. Механизм ножа заклинило. Бутафор подтвердил, что такое возможно. — Врёт, — сказал Чуя. — Возможно. Но доказать вы не сможете. Экспертиза показала, что нож действительно неисправен. Случайность или нет — неизвестно. — А что насчёт Мацумото? Он кричал «не выключать камеры», когда я истекал кровью. Это же преступление. — Он говорит, что не видел серьёзности раны. Что думал, вы играете. — Кендзи вздохнул. — Чуя, я хочу вам кое-что предложить. У нас есть шанс разорвать контракт. Травма, полученная на съёмках из-за неисправного реквизита — это форс-мажор. Вы можете уйти без штрафа. Чуя замолчал. Он смотрел на белый потолок и думал. Уйти. Свобода. Тишина. Никакого Дазая, никаких цепей, никаких ножей. Он может просто встать, подписать бумаги и исчезнуть. Начать новую жизнь. Забыть всё, как страшный сон. — Нет, — сказал Чуя. Кендзи удивился. — Что значит нет? Вы хотите остаться? — Я хочу закончить фильм. — Чуя повернулся к менеджеру. — Я не сбегу. Не сейчас. Не после того, как он вонзил в меня нож. Если я уйду, он победит. А я не хочу, чтобы он побеждал. — Чуя, это не игра. Вы чуть не умерли. — Знаю, — Чуя улыбнулся. — Поэтому я и остаюсь. Я хочу посмотреть ему в глаза. Я хочу, чтобы он знал — меня не так легко убить. Ни физически, ни морально. Кендзи хотел возразить, но передумал. Он встал, положил руку на плечо Чуи. — Вы сумасшедший, — сказал он. — Знаю, — ответил Чуя. — Но это не лечится. *** Через два дня Чуя вернулся на площадку. Спина всё ещё болела, но он научился не обращать на это внимания. Врачи запретили ему работать минимум неделю, но Чуя не слушал врачей. Он слушал только одно — голос Дазая, который звал его из подвала. Не вслух. Внутри. Там, где кончалась логика и начиналось безумие. Дазай ждал его на том же месте, где они остановились. В руках у него был тот же нож — починенный, проверенный, безопасный. Увидев Чую, Дазай улыбнулся. Не пусто. Не стеклянно. А как-то по-человечески, с облегчением. — Ты вернулся, — сказал Дазай. — Ты знал, что вернусь, — ответил Чуя. — Знал. Но всё равно боялся. — Ты? Боялся? — Чуя усмехнулся. — Не верю. — Зря. — Дазай подошёл ближе. — Я боюсь многого. Например, что ты умрёшь. Или что ты перестанешь меня ненавидеть. Или что ты начнёшь меня жалеть. — Я не буду тебя жалеть, — сказал Чуя. — Ты не заслуживаешь жалости. — Знаю. — Дазай протянул руку. — Ты готов закончить сцену? Чуя посмотрел на руку. Длинные пальцы, идеальный маникюр, кольцо-череп. Рука, которая три дня назад держала нож, вошедший в его спину. Чуя мог оттолкнуть её. Мог развернуться и уйти. Но он не сделал ни того, ни другого. Он взял руку Дазая. — Давай закончим, — сказал Чуя. *** Они встали в декорациях подвала. Те же стены, тот же матрас, та же цепь. Но воздух изменился. Он стал тяжелее, плотнее, как перед грозой. Чуя чувствовал напряжение, которое исходило от Дазая. Не от Кая. От Дазая. Актёр не играл. Он жил. — Мотор! — крикнул Мацумото. Дазай снова поцеловал Чую. На этот раз грубее, отчаяннее. Его губы кусали, руки сжимали плечи, нож снова прижался к спине. Чуя не боялся. Он знал, что лезвие спрятано. Знал, что не будет крови. Но страх остался — не перед болью, а перед тем, что этот поцелуй станет последним. — Я люблю тебя, — сказал Дазай. — Прости меня. — За что? — спросил Чуя. — За всё. Дазай нажал на кнопку. Лезвие выскочило, но на этот раз оно не вошло в спину. Оно остановилось в миллиметре от кожи. Чуя почувствовал холод металла, но не боль. Только лёгкий укол — как от булавки. — Ты в порядке? — спросил Дазай. — Да, — ответил Чуя. — Я в порядке. Они стояли в центре подвала, обнявшись, и камеры снимали их со всех сторон. Чуя закрыл глаза и позволил себе упасть. Не физически. Морально. Он позволил себе быть слабым. Быть жертвой. Быть тем, кого любят и убивают одновременно. И в этом падении было что-то освобождающее. Как будто он сбросил тяжёлую ношу, которую нёс годами. — Стоп! — крикнул Мацумото. — Снято! Чуя открыл глаза. Дазай смотрел на него. В его глазах была благодарность. И что-то ещё. Что-то, что Чуя не мог прочитать. — Спасибо, — сказал Дазай. — За что? — спросил Чуя. — За то, что ты есть. Даже когда я пытаюсь тебя убить. Чуя не ответил. Он отошёл в угол, сел на пол и закрыл лицо руками. Внутри него всё дрожало — не от страха, не от боли, а от странного облегчения. Сцена была закончена. Он выжил. Они оба выжили. И это было главным. *** Вечером Чуя сидел в своей гримёрке и смотрел на шрам на спине в зеркало. Он был маленьким, аккуратным, похожим на кривую улыбку. Врачи сказали, что он останется навсегда. Чуя провёл пальцем по шву, почувствовал бугорок рубца. — Теперь я всегда буду носить тебя с собой, — прошептал он словами Дазая из прошлого. Дверь открылась. Вошёл Дазай. Он был без пальто, в одной рубашке, и Чуя заметил, что пуговицы снова застёгнуты неправильно. — Можно? — спросил Дазай. — Ты уже внутри, — ответил Чуя. Дазай сел на диван и долго молчал. Чуя не нарушал тишины. Он смотрел на свой шрам и ждал. — Я хотел извиниться, — наконец сказал Дазай. — По-настоящему. Не через письмо. Не через менеджера. Сам. — Извинился, — сказал Чуя. — Дальше что? — Дальше я хочу, чтобы ты знал — я не хотел причинять тебе боль. Я хотел правды. А правда иногда причиняет боль. — Ты вонзил в меня нож, Дазай. Это не правда. Это насилие. — Я знаю. — Дазай опустил голову. — И я не могу это оправдать. Но я могу обещать, что больше такого не повторится. — Не обещай, — сказал Чуя. — Всё равно не сдержишь. Дазай поднял голову. В его глазах были слёзы. Настоящие. Чуя никогда не видел Дазая плачущим. Ни разу за всё время, что они знали друг друга. — Я люблю тебя, — сказал Дазай. — Это не оправдание. Это просто факт. — Знаю, — ответил Чуя. — И это самое страшное. Они сидели в гримёрке, разделённые несколькими метрами, и молчали. В этой тишине было больше смысла, чем в любых словах. Чуя смотрел на Дазая и понимал, что не может его простить. Но и не может его забыть. И это равновесие между прощением и забвением было тем, что держало их на плаву. — Завтра новая сцена, — сказал Дазай. — Кай просит у Рена прощения. И Рен прощает. — А Чуя? — спросил Чуя. — Чуя прощает Дазая? Дазай посмотрел на него долгим взглядом. — Не знаю, — ответил он. — Это будет зависеть от тебя. Чуя встал, подошёл к Дазаю, сел рядом. Он взял его за руку — ту самую, которая держала нож. Пальцы Дазая были холодными. — Я не прощаю тебя, — сказал Чуя. — Но я остаюсь. Не для фильма. Не для славы. Для себя. Чтобы доказать, что я сильнее. — Сильнее кого? — спросил Дазай. — Сильнее тебя, — ответил Чуя. — Сильнее всего этого. Они сидели рядом, держась за руки, и смотрели в одну точку — на стену, где висело зеркало. В зеркале отражались двое. Высокий шатен с кудрявыми волосами и низкий рыжий с голубыми глазами. Они выглядели как два персонажа из одного фильма. Или как два человека, которые потеряли себя настолько, что уже не могли отличить реальность от вымысла. — Знаешь, — сказал Дазай. — Иногда мне кажется, что мы уже умерли. И этот фильм — просто чистилище, где мы искупаем свои грехи. — А как мы узнаем, что умерли? — спросил Чуя. — Никак, — ответил Дазай. — Может, мы уже знаем. Просто не хотим признаваться. Чуя усмехнулся. Он отпустил руку Дазая, встал и подошёл к зеркалу. В отражении на него смотрел незнакомец. Рыжий, бледный, с тёмными кругами под глазами и шрамом на спине, который болел даже сейчас. — Если это чистилище, — сказал Чуя своему отражению, — то я хочу, чтобы оно закончилось. — Оно закончится, — сказал Дазай за спиной. — Когда мы сыграем последнюю сцену. Когда Кай умрёт. Или Рен. Или мы оба. — А что потом? — спросил Чуя. — Потом будет тишина, — ответил Дазай. — И мы узнаем, кто мы на самом деле. Без ролей. Без камер. Без зрителей. Чуя повернулся. Дазай стоял в двух шагах и смотрел на него с выражением, которое Чуя не мог прочитать. Может, это была надежда. Может, безнадёжность. Может, любовь. — Я боюсь этой тишины, — признался Чуя. — Я тоже, — сказал Дазай. — Но мы не можем бежать от неё вечно. Они стояли друг напротив друга в пустой гримёрке, и Чуя вдруг понял, что больше не хочет бежать. Не хочет бороться. Не хочет доказывать. Он хочет просто быть. Рядом. С ним. Даже если это убьёт его. — Иди сюда, — сказал Чуя, раскрывая объятия. Дазай шагнул вперёд и уткнулся лицом в плечо Чуи. Чуя обнял его, прижал к себе, почувствовал, как дрожит тело Дазая. Сильный, всемогущий Дазай дрожал, как ребёнок. — Всё будет хорошо, — сказал Чуя. — Или не будет. Но мы будем вместе. Хорошо это или плохо. — Обещаешь? — спросил Дазай. — Обещаю, — ответил Чуя. Он не знал, сможет ли сдержать это обещание. Но в тот момент это не имело значения. Важно было только то, что они здесь, сейчас, в этой комнате, после крови, после ножа, после всего. И они не отпускают друг друга. За окном стемнело. Город зажёг огни. А Чуя и Дазай стояли в обнимку в гримёрке и смотрели в одну точку — в будущее, которого они оба боялись. Но, по крайней мере, они боялись его вместе. И это было больше, чем у них было когда-либо.