Последний ритуал

Чуя не помнил, как оказался на полу в своей квартире. Последнее, что осталось в памяти — съёмочная площадка, яркий свет софитов, голос Мацумото, который кричал «ещё один дубль», и тёплая рука Дазая, сжимающая его запястье. А потом — темнота. Глубокая, бархатная, без единого звука. Чуя лежал на паркете, прижавшись щекой к холодному полу, и смотрел на ножку стула. Обычная деревянная ножка, немного облупленная, с царапинами от когтей его кота, который умер два года назад. Чуя почему-то вспомнил этого кота. Рыжего, с голубыми глазами, очень похожего на него самого. Кот умер от старости, тихо, во сне. Чуя тогда плакал три дня. Сейчас он тоже хотел плакать, но слёз не было. Только пустота. Абсолютная, беспросветная пустота, которая заполнила всё его тело, как вода заполняет трещины в тонущем корабле. Он лежал на полу и не мог пошевелиться. Не потому, что был парализован или болен. Просто его тело отказывалось подчиняться. Мышцы не слушались, пальцы не двигались, веки были тяжёлыми, как свинцовые пластины. Чуя слышал, как тикают часы на стене. Тик-так. Тик-так. Время шло, а он не менял позы. Он вообще не менял ничего. Он был камнем, который упал на дно и не собирался подниматься. *** Телефон зазвонил. Один раз, потом второй, потом третий. Чуя не ответил. Звонки прекратились, но через минуту начались снова. Кто-то очень настойчиво хотел до него добраться. Чуя знал, кто это. Только один человек звонил так — не сдаваясь, не отступая, как будто от этого звонка зависела его жизнь. Дазай. Чуя смотрел на телефон, который лежал в двух метрах от него, и не двигался. Пусть звонит. Пусть думает, что он умер. Может, так будет лучше. Через полчаса в дверь начали стучать. Сначала вежливо, потом громче, потом отчаянно — кулаками, ногами, может быть, даже головой. Чуя слушал этот стук и не реагировал. Он лежал на полу, смотрел на облупленную ножку стула и ждал. Чего? Он не знал. Может, смерти. Может, чуда. Может, просто тишины. Дверь не выдержала. Чуя услышал хруст замка, треск дерева и тяжёлые шаги в прихожей. Дазай ворвался в квартиру как ураган — злой, испуганный, растрёпанный. Он был без пальто, в одной мятой рубашке, волосы слиплись, под глазами чёрные круги. Увидев Чую на полу, он замер. Его лицо сначала ничего не выражало, а потом на нём появилось что-то, чего Чуя никогда не видел. Ужас. Настоящий, животный ужас. — Чуя, — Дазай опустился на колени рядом. — Чуя, ты меня слышишь? Чуя не ответил. Он смотрел на Дазая и не узнавал его. Знакомое лицо, знакомые глаза, знакомый запах парфюма. Но всё это казалось чужим, далёким, ненастоящим. Как декорация. Как фильм, который он смотрел со стороны. — Чуя, пожалуйста, скажи что-нибудь, — Дазай взял его за руку. Пальцы Чуи были холодными и безжизненными. — Ты меня пугаешь. — Не надо, — наконец сказал Чуя. Голос был хриплым, чужим, как будто принадлежал не ему. — Что не надо? — Не надо меня трогать. Я не хочу чувствовать. Дазай не убрал руку. Он сжал пальцы Чуи сильнее, как будто хотел передать ему часть своей жизни. — Ты болен, — сказал Дазай. — Тебе нужен врач. — Врач не поможет, — Чуя закрыл глаза. — Врачи лечат тело. А у меня болит душа. — Тогда я помогу, — Дазай наклонился и поцеловал Чую в лоб. Губы были сухими и горячими. — Я всегда помогу. Ты же знаешь. Чуя открыл глаза. Он посмотрел на Дазая долгим, тяжёлым взглядом. — Ты не помогаешь. Ты разрушаешь. Ты всегда разрушал. Сначала меня, потом себя. Теперь мы оба — развалины. И ты хочешь сказать, что можешь это починить? — Могу, — твёрдо сказал Дазай. — Я разрушил — я и починю. — Не верю, — Чуя отвернулся. — Тогда смотри, — Дазай встал, подошёл к окну и открыл шторы. Солнце ворвалось в комнату, ослепило Чую, заставило зажмуриться. — Смотри, мир не кончился. Ты не умер. Я не умер. Всё можно исправить. — Ничего нельзя исправить, — прошептал Чуя. — Всё сломано навсегда. *** Скорая приехала через двадцать минут. Дазай вызвал её, не спрашивая разрешения. Чуя не сопротивлялся, когда его укладывали на носилки, когда ставили капельницу, когда измеряли давление. Он был как кукла — безвольный, безразличный, пустой. Врачи переглядывались, но ничего не говорили. Они видели такое состояние не в первый раз. Истощение. Физическое и психическое. Тело отказывается жить, душа отказывается чувствовать. — Он находится в состоянии диссоциации, — сказал один из врачей Дазаю. — Такое бывает при сильном стрессе. Пациент отключается от реальности, чтобы защитить себя. — Я знаю, что такое диссоциация, — ответил Дазай. — Я сам в ней живу последние десять лет. Врач посмотрел на него с удивлением, но ничего не сказал. В больнице Чую положили в отдельную палату. Белые стены, белый потолок, белые простыни. Всё белое, чистое, стерильное. Чуя лежал на кровати, смотрел в потолок и пытался вспомнить, как его зовут. Чуя Накахара? Рен? Кто-то ещё? Имена кружились в голове, как листья в осеннем парке, но ни одно не прилипало. Он открыл рот, чтобы позвать кого-то, но не знал, кого позвать. Дазай стоял за дверью, разговаривал с врачами. Чуя слышал его голос — низкий, напряжённый, но не мог разобрать слов. Потом пришёл врач — молодой парень в очках, с добрыми глазами. Он сел на стул рядом с кроватью и посмотрел на Чую с сочувствием. — Накахара-сан, вы меня слышите? — Да, — ответил Чуя. — Вы знаете, где вы находитесь? — В больнице. — А как вас зовут? Чуя молчал. Имя вертелось на языке, но не могло сорваться с губ. Слишком много имён. Слишком много масок. — Чуя, — наконец сказал он. — Меня зовут Чуя Накахара. — Хорошо, — врач кивнул. — А кто такой Рен? Чуя почувствовал, как в груди что-то сжалось. Рен. Его второе «я». Его тюремщик. Его спаситель. — Рен — это персонаж, — медленно сказал Чуя. — Которого я играю. — А вы уверены, что вы не Рен? — спросил врач. — Потому что последние несколько дней вы отвечали на имя Рен. Ваши коллеги называли вас Реном. Ваш партнёр по съёмкам называл вас Реном. Даже когда вы были без камер. Чуя закрыл глаза. Он вспомнил. Дазай действительно называл его Реном. Не на площадке, а в гримёрке, в коридоре, в такси. «Рен, не забывай, завтра ранний подъём». «Рен, ты сегодня великолепен». «Рен, не бойся, я рядом». Чуя не обращал на это внимания. Ему казалось, что это часть игры. Но игра закончилась, а имя осталось. — Я не Рен, — сказал Чуя, но в его голосе не было уверенности. — Мы сделаем тесты, — мягко сказал врач. — Чтобы понять, что происходит. Сейчас главное — отдыхать и не нервничать. Он вышел. Чуя остался один. Он лежал на белой простыне, смотрел в белый потолок и чувствовал, как пустота внутри становится больше. Она росла, заполняла грудь, живот, горло, голову. Ещё немного — и она выплеснется наружу, затопит всю палату, всю больницу, весь мир. Чуя хотел закричать, но не смог. Пустота не кричит. Она молчит. *** Дазай вошёл в палату через час. Он был бледным и тихим, как никогда. Сел на стул, сложил руки на коленях и долго смотрел на Чую. — Ты выглядишь плохо, — сказал Дазай. — Я выгляжу так, как себя чувствую, — ответил Чуя. — Врачи говорят, что это нервный срыв. Плюс истощение. Плюс диссоциативное расстройство. — Дазай говорил сухо, как будто читал медицинскую карту. — Они сказали, что тебе нужно несколько недель покоя. Лекарства. Терапия. — А что сказали про Рена? — спросил Чуя. Дазай замялся. — Они сказали, что ты начал идентифицировать себя с персонажем. Это бывает с актёрами, которые слишком глубоко погружаются в роль. Особенно в такие роли. — В роли жертвы, — уточнил Чуя. — Ты хотел этого. Ты хотел, чтобы я стал жертвой. — Нет, — быстро сказал Дазай. — Я хотел, чтобы ты сыграл жертву. Это разные вещи. — Уже нет, — Чуя повернул голову и посмотрел на Дазая. — Граница стёрлась. Я больше не знаю, кто я. Может, я Рен. Может, я Чуя. Может, я никто. Дазай встал, подошёл к кровати и взял Чую за руку. — Ты Чуя, — твёрдо сказал он. — Ты мой Чуя. Тот, который бьёт меня, когда я говорю глупости. Тот, который пьёт виски по ночам и смотрит в окно. Тот, который боится темноты, но никогда не признаётся в этом. — Откуда ты знаешь, что я боюсь темноты? — спросил Чуя. — Я всё о тебе знаю, — ответил Дазай. — Я изучал тебя три года. Каждую твою привычку, каждый страх, каждую мечту. Ты боишься темноты, потому что в детстве мама оставляла тебя одного в комнате без света. Ты боишься высоты, потому что однажды упал с дерева и сломал руку. Ты боишься собак, потому что соседская овчарка укусила тебя за ногу. Ты боишься... ты боишься, что я уйду. — Теперь я боюсь, что ты останешься, — прошептал Чуя. Дазай замолчал. Он сжал руку Чуи и не отпускал. *** В палату вошла медсестра — пожилая женщина с усталым лицом. Она принесла лекарства — маленькие белые таблетки в пластиковом стаканчике. — Вам нужно выпить, — сказала она Чуе. — Это успокоительное. Поможет заснуть. Чуя взял стаканчик, посмотрел на таблетки, потом на Дазая. — Ты останешься? — спросил Чуя. — Да, — ответил Дазай. — Я никуда не уйду. Чуя выпил таблетки. Через пятнадцать минут его глаза закрылись. Дыхание стало ровным и глубоким. Он уснул — впервые за много дней без снов, без криков, без страха. Дазай сидел рядом, держал его за руку и смотрел на бледное лицо. На рыжие волосы, разметавшиеся по подушке. На тёмные круги под глазами. На шрам на шее — тот самый, который Чуя оставил ему три года назад. Дазай провёл пальцем по шраму, потом по губам Чуи, потом по закрытым векам. — Прости меня, — прошептал Дазай. — Я не хотел, чтобы так вышло. Я просто... я не умею любить по-другому. Чуя не ответил. Он спал. *** Ночью Чуя проснулся. В палате было темно, только зелёный огонёк на потолке светился тусклым светом. Дазай спал в кресле, положив голову на спинку. Он выглядел уставшим и беззащитным — без своей обычной маски, без пустой улыбки. Просто человек. Уставший, больной, одинокий. Чуя смотрел на него и чувствовал странное спокойствие. Не любовь. Не ненависть. Что-то другое. Может быть, принятие. Может быть, усталость. — Дазай, — тихо позвал Чуя. Дазай проснулся сразу, как будто не спал, а только ждал. — Что? Что случилось? Тебе больно? — Нет, — Чуя покачал головой. — Я просто хочу спросить. Когда ты смотришь на меня, кого ты видишь? Чую или Рена? Дазай помолчал. Он встал, подошёл к кровати и сел на край. — Я вижу тебя, — сказал он. — Всегда тебя. Даже когда ты в гриме. Даже когда ты играешь. Даже когда ты кричишь. Я всегда вижу Чую. Маленького, злого, красивого. Моего Чую. — А если я больше не Чуя? — спросил Чуя. — Если я забыл, как им быть? — Тогда я напомню, — Дазай взял его лицо в ладони. — Я напомню тебе каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Я буду говорить тебе, кто ты. Пока ты не поверишь. Чуя закрыл глаза. Тёплые ладони Дазая пахли кожей и дымом. Этот запах был знакомым, родным, хотя и не должен был быть. — А если я не захочу вспоминать? — прошептал Чуя. — Тогда я создам нового тебя, — ответил Дазай. — Другого. Который сможет жить. Который не будет бояться. Который будет счастлив. — Счастлив? — Чуя открыл глаза. — Ты не знаешь, что это такое. — Знаю, — Дазай улыбнулся. — Счастье — это когда ты рядом. Даже когда ты спишь. Даже когда ты злишься. Даже когда ты меня ненавидишь. Ты рядом — и это счастье. Чуя не ответил. Он смотрел в карие глаза, которые сейчас были не пустыми, а полными. Полными боли, надежды, отчаяния, любви. Всего сразу. Как в фильме. Как в жизни. Чуя не знал, где грань. Может, её и не было. — Останься, — сказал Чуя. — Не уходи. Хотя бы сегодня. — Я никуда не уйду, — пообещал Дазай. Он лёг рядом на узкую больничную кровать, обнял Чую, прижал к себе. Чуя чувствовал его сердцебиение — ровное, спокойное, живое. Своё сердце он не чувствовал. Только пустоту. Но в этой пустоте теперь был кто-то ещё. Дазай. Как якорь в бушующем море. Как нож в спине. Как поцелуй на прощание. — Спокойной ночи, Чуя, — прошептал Дазай. — Спокойной ночи, Дазай, — ответил Чуя. Они уснули в обнимку на узкой больничной кровати, и это была самая честная сцена из всех, что они когда-либо играли. *** Утром Чуя проснулся от того, что кто-то гладил его по голове. Нежно, медленно, как мама в детстве. Он открыл глаза и увидел Дазая. Тот сидел на краю кровати, полностью одетый, с кружкой кофе в руке. — Доброе утро, — сказал Дазай. — Ты спал девять часов. Это рекорд. — Я чувствую себя... не знаю, как описать. — Чуя приподнялся на локтях. Голова была тяжёлой, но мысли прояснились. — Пусто. Но не страшно. Просто пусто. — Это нормально, — Дазай протянул ему кофе. — Врачи сказали, что так будет. Пустота — это защитный механизм. Твоя психика отдыхает. — От чего отдыхает? — Чуя взял кофе, но не пил. — От тебя, — ответил Дазай. — От меня. От всего, что произошло. Чуя кивнул. Он поставил кружку на тумбочку и посмотрел в окно. За окном было серое утро, моросил дождь. Город просыпался — машины, люди, автобусы. Нормальная жизнь. Та, в которой Чуя не чувствовал себя участником. Только зрителем. — Дазай, — сказал Чуя. — А что будет, когда я выйду из больницы? — Мы закончим фильм, — ответил Дазай. — Осталось всего несколько сцен. Потом премьера. Потом... потом ты решишь. — Решу что? — Хочешь ли ты меня видеть. Хочешь ли ты продолжать. Хочешь ли ты жить дальше. Чуя посмотрел на Дазая. Тот сидел на краю кровати, прямой, напряжённый, как струна. Его лицо было спокойным, но Чуя знал — это маска. Под маской — страх. Страх быть отвергнутым. Страх остаться одному. Страх, который Дазай никогда не показывал никому, кроме Чуи. — Я не знаю, чего хочу, — честно сказал Чуя. — Я не знаю, кто я. Я не знаю, где правда, а где ложь. Я ничего не знаю. — Это нормально, — повторил Дазай. — Никто ничего не знает. Просто мы притворяемся, что знаем. Чуя усмехнулся. Впервые за долгое время его усмешка была не злой, а грустной. — Ты всегда можешь найти оправдание, — сказал Чуя. — Для всего. Для ножа. Для сталкерства. Для того, что ты сломал меня. — Я не ищу оправданий, — возразил Дазай. — Я просто говорю, как есть. Я — чудовище. Ты — моя жертва. Мы оба это знаем. Вопрос не в том, кто мы. Вопрос в том, что мы с этим делаем. — И что мы с этим делаем? — спросил Чуя. — Я пытаюсь тебя спасти, — сказал Дазай. — Даже если я же тот, кто тебя уничтожил. Звучит глупо, да? — Звучит как наш фильм, — ответил Чуя. — Потому что наш фильм — это мы, — сказал Дазай. — Всегда был. Просто мы не хотели этого признавать. *** Врачи разрешили Чуе вставать на второй день. Он прошёлся по коридору, держась за стену. Ноги дрожали, голова кружилась, но он двигался. Шаг за шагом. Как ребенок, который учится ходить. Дазай шёл сзади, готовый подхватить в любой момент. — Я не ребёнок, — бросил Чуя через плечо. — Я знаю, — ответил Дазай. — Просто волнуюсь. — Не надо волноваться. Я сам. Чуя отпустил стену и сделал несколько шагов самостоятельно. Устоял. Постоял секунду, потом пошёл дальше. Медленно, неуверенно, но сам. Дазай не вмешивался. Только смотрел и молчал. — Видишь? — сказал Чуя, дойдя до конца коридора и развернувшись. — Я могу. — Ты всегда мог, — сказал Дазай. — Ты просто забыл. Чуя вернулся в палату, лёг на кровать. Усталость накатила волной, но это была хорошая усталость — после дела, после движения. — Дазай, — позвал Чуя. — Да? — Ты говорил, что я забыл, кто я. А ты? Ты помнишь, кто ты? Дазай сел на стул, закинул ногу на ногу. Он долго молчал, глядя в окно. — Нет, — наконец сказал он. — Я тоже забыл. Давно. Ещё до того, как встретил тебя. — А кем ты был до того, как забыл? — спросил Чуя. — Я был мальчиком, который хотел быть любимым, — тихо ответил Дазай. — Но никто не любил. И тогда я решил, что лучше быть сильным, чем любимым. И стал тем, кем стал. — Чудовищем, — подсказал Чуя. — Да, — кивнул Дазай. — Чудовищем. Но чудовище тоже хочет любви. Просто не умеет её просить. Чуя смотрел на Дазая и видел не монстра, не манипулятора, не продюсера. Он видел испуганного мальчика, который спрятался за маской взрослости и жестокости. Таким Дазая не видел никто. Только Чуя. Потому что Чуя сам был таким же. Только маска у него была другая — агрессия вместо спокойствия. — Мы оба сломаны, — сказал Чуя. — Ты это понимаешь? — Понимаю, — ответил Дазай. — Поэтому мы и подходим друг другу. Цельные люди не понимают нас. А мы понимаем. Чуя протянул руку. Дазай взял её. Они сидели молча, держась за руки, и смотрели друг на друга. В этом взгляде было всё — боль, надежда, страх, любовь. И пустота. Но пустота уже не казалась такой страшной. Потому что она была общей. *** На третий день в больницу пришёл Мацумото. Режиссёр выглядел взволнованным — он теребил в руках сценарий, постоянно поправлял очки, не находил себе места. — Накахара-сан, — начал он, присаживаясь на стул. — Я хочу извиниться. За ту сцену. За то, что не остановил съёмку. За то, что кричал «не выключать камеры». Это было непрофессионально. Это было бесчеловечно. Чуя молчал. Он смотрел на Мацумото и не чувствовал ничего. Ни злости, ни обиды, ни желания простить. — Я понимаю, если вы хотите уйти из проекта, — продолжал Мацумото. — Мы найдём способ расторгнуть контракт без штрафа. Я лично прослежу. — Я не уйду, — сказал Чуя. Мацумото удивился. — Но почему? После того, что случилось... после того, как Дазай-сан... — Это не имеет значения, — перебил Чуя. — Я начал этот фильм. Я его закончу. Не ради вас. Не ради Дазая. Ради себя. Чтобы доказать, что я не сломался. Мацумото хотел что-то сказать, но передумал. Он встал, поклонился и вышел. Чуя остался один. Он смотрел в окно, на серое небо, и думал о том, что произошло. О ноже. О крови. О крике «не выключать камеры». О том, как Дазай целовал его в лоб и шептал «прости». — Ты не должен их прощать, — сказал Дазай, входя в палату. — Ни Мацумото, ни меня. — Я не прощаю, — ответил Чуя. — Я просто... я просто живу дальше. Потому что у меня нет выбора. — Выбор есть всегда, — возразил Дазай. — Не для меня, — Чуя повернулся к нему. — Ты забрал мой выбор, когда вонзил в меня нож. Когда сломал меня. Когда заставил забыть, кто я. Теперь я могу только плыть по течению. Туда, куда ты меня толкнёшь. Дазай опустил голову. Он стоял у двери, бледный, растерянный, не похожий на себя. — Я не хотел, — сказал он. — Я не хотел, чтобы так вышло. — Но так вышло, — Чуя встал с кровати и подошёл к Дазаю. — И теперь мы оба должны жить с этим. Ты — с чувством вины. Я — с пустотой. — А если я не чувствую вины? — тихо спросил Дазай. — Чувствуешь, — сказал Чуя. — Просто боишься признаться. Он взял Дазая за руку и прижал к своей груди, туда, где билось сердце. — Слышишь? — спросил Чуя. — Оно бьётся. Даже после ножа. Даже после всего. Значит, я жив. Дазай слушал. Его пальцы дрожали на груди Чуи. — Я тоже жив, — прошептал он. — Знаю, — ответил Чуя. — И это наша проблема. *** Через два дня Чую выписали. Врачи рекомендовали покой, лёгкую диету и избегание стрессов. Чуя кивнул, подписал бумаги и вышел на улицу. Солнце светило ярко, дул тёплый ветер. Город жил своей жизнью — люди спешили по делам, дети смеялись, старушки кормили голубей. Чуя стоял на крыльце больницы и чувствовал себя чужим в этом мире. Как будто он вернулся из долгого путешествия и не узнавал родные места. — Я отвезу тебя домой, — сказал Дазай, подходя сзади. — Нет, — ответил Чуя. — Я сам. Он поймал такси и уехал, не оборачиваясь. Дазай остался стоять на крыльце, глядя вслед машине. Его лицо было пустым, как всегда. Но руки дрожали. Дома Чуя сел на пол в прихожей и долго сидел, не двигаясь. Потом встал, прошёл в ванную и посмотрел на себя в зеркало. На него смотрел незнакомец. Рыжие волосы отросли, стали длинными и спутанными. Голубые глаза потускнели. Кожа бледная, как бумага. Чуя провёл рукой по лицу, по шее, по шраму на спине. Больно не было. Только пусто. — Кто ты? — спросил он у отражения. Отражение промолчало. Чуя отвернулся, включил душ и встал под холодную воду. Вода стекала по телу, смывая больничный запах, смывая страх, смывая память. Чуя стоял под душем и плакал. Тихо, беззвучно, как плачут только очень уставшие люди. В дверь позвонили. Чуя не открыл. Звонок повторился, потом затих. Через минуту под дверь просунули белую камелию. Чуя увидел её из ванной — белый лепесток мелькнул в щели между дверью и полом. — Я не открою, — крикнул Чуя. — Я и не прошу открывать, — ответил Дазай из-за двери. — Я просто хочу, чтобы ты знал — я здесь. Я всегда здесь. — Это не помогает, — сказал Чуя. — Знаю, — ответил Дазай. — Но я не знаю, как ещё. Чуя вышел из душа, закутался в халат и подошёл к двери. Он прислонился к ней спиной, чувствуя холод металла. — Уходи, — сказал он. — Не уйду, — ответил Дазай. — Тогда стой, — Чуя закрыл глаза. — Стой, сколько хочешь. Я всё равно не открою. — Буду ждать, — пообещал Дазай. Чуя сполз по двери на пол. Сел, обхватив колени руками. С другой стороны двери было тихо. Но Чуя знал — Дазай там. Он всегда там. За дверью, за стенами, за ширмой реальности. Неотступный, как тень. Невыносимый, как любовь. — Я не знаю, кто я, — прошептал Чуя. — Я знаю, — ответил Дазай. — Ты Чуя. Мой Чуя. Всегда. Чуя закрыл глаза и заплакал снова. Слёзы текли по щекам, падали на халат, на пол. Он плакал долго, навзрыд, как ребёнок. Дазай не уходил. Он стоял за дверью и слушал. И когда Чуя наконец затих, Дазай тихо сказал: — Я люблю тебя. Даже если ты не знаешь, кто ты. Даже если ты ненавидишь меня. Я люблю тебя. Чуя не ответил. Он сидел у двери, слушал дыхание Дазая и чувствовал, как пустота внутри постепенно заполняется чем-то тёплым. Не любовью. Не надеждой. Просто присутствием. Знанием, что он не один. Это не было счастьем. Но это было что-то похожее. — Останься, — прошептал Чуя. — Не уходи. — Никогда, — ответил Дазай. — Никогда не уйду. Они сидели по разные стороны двери, разделённые деревом и металлом, и ждали. Ждали, когда боль утихнет. Когда пустота перестанет быть пустотой. Когда они вспомнят, кто они. Или создадут новых себя. Чуя закрыл глаза и улыбнулся. Впервые за долгое время его улыбка была не горькой и не вымученной. Она была спокойной. Потому что он знал — Дазай рядом. Даже если это неправильно. Даже если это больно. Даже если это убьёт их обоих. — Спи, — сказал Дазай. — Я посторожу. Чуя кивнул, хотя Дазай не мог его видеть. Он лёг на пол у двери, свернулся клубком и закрыл глаза. — Спокойной ночи, Дазай, — прошептал он. — Спокойной ночи, Чуя, — ответил Дазай. Чуя уснул. Ему снилась пустота — белая, чистая, бесконечная. Но в этой пустоте была маленькая точка. Тёплая, светлая, живая. Чуя знал — это Дазай. Всегда Дазай. Он улыбнулся во сне. Впервые за три года ему снилось нечто, похожее на счастье.