Как быть рядом с тобой

Кенма плохо помнил своё детство. Оно не было ужасным или трагичным. Скорее — осторожное и неяркое. Он помнил маленькую квартиру, запах лекарств и стирального порошка, усталый и сдержанный взгляд матери, вечный приглушенный шум телевизора у бабушки в комнате и ощущение, будто он всё время мешает миру своим существованием чуть больше, чем нужно. Отца Кенма помнил только по словам, что он у него был. Он помнил среднестатистическую мужскую фигуру, среднестатистический низкий мужской голос. Он не мог точно вспомнить, когда отец ушёл из дома и не вернулся в семью. А спрашивать не разрешали. Не запрещали, но и не приветствовали такие разговоры. Мама никогда не говорила о нём плохо, о сыне бабушка вообще ничего не говорила. Они все предпочитали стереть этого человека из их жизни настолько аккуратно, чтобы даже злиться на него было не за что. Кенма рос очень тихим ребёнком. Несвойственно тихим для любого своего возраста. Ему самому с малых лет казалось, что он будто бы не укладывался в общую картину мира, к которой так привык социум. Он таких слов не знал, конечно, но слышал, как в детском саду воспитатели говорили: «Очень спокойный мальчик». Или как в школе говорили маме учителя: «Ему нужно больше друзей.» Но Кенма просто не понимал, зачем. Люди были шумными, непредсказуемыми и утомительными. Его пугало чужое внимание. Вечно ждал, что за ним что-то последует. И был прав. Мальчишки постарше любили цепляться к нему из-за медлительности, отрешенности, неразговорчивости или привычки смотреть в землю вместо глаз собеседника. Он всегда старался убежать от них, хоть и дико не любил бегать, ну или терпел. Это было проще. В тот день ему было всего семь. И колени были разбиты. Кенма сидел возле горки на детской площадке, сжав зубы от обиды, пока трое мальчишек чуть старше смеялись неподалёку, перекидывая между собой его кепку. — Эй, он сейчас заплачет. — Да ладно, он и так как девчонка. — Может, он вообще говорить не умеет? Кенма молчал. Не потому что не было что ответить. Просто слова застревали внутри, превращаясь в тяжёлый ком где-то под рёбрами. Он уже маленьким понимал, что ненавидит это чувство. Злился, хотел плакать, но сдерживался, ведь тогда он точно окажется слабым, как говорили все вокруг. А ещё ему очень не хватало того, кто бы просто сказал: «отстаньте от него». — Вы раздражаете. Голос появился неожиданно. Детский, но уже с нотками уверенности. А ещё немного ленивый, хоть и очень громкий. Обидчики Кенмы обернулись. Мальчик, стоявший чуть поодаль, выглядел странно взрослым для своего возраста. С чёрными торчащими во все стороны волосами, высокий, с открытым взглядом янтарных глаз. Абсолютное отсутствие страха. — Чего? — нахмурился один из мальчиков. — Я говорю: свалите. Он мой. Последние слова прозвучали настолько спокойно, будто это что-то очевидное. Кенма растерянно поднял голову. Мой? Мальчишки переглянулись. — А если нет? Бесстрашный мальчик пожал плечами. Потом очень широко улыбнулся. Проблема была в том, что улыбка совершенно не выглядела дружелюбной. Кривая и азартная. — Тогда я расскажу вашим мамам, как вы вчера курили за магазином. Тишина. — Откуда ты... — Свалили быстро. В следующее мгновение кепка уже летела в кусты, а мелкие вредители убегали в противоположном направлении, зло озираясь на того, кто посмел прервать их веселый воспитательный процесс. Вот так просто. Кенма ещё несколько секунд сидел неподвижно, пытаясь осознать произошедшее. А потом рядом с ним на корточки опустился тот самый мальчик. Вблизи он выглядел ещё более странным. Каким-то живым и излишне эмоциональным. — Ты вообще умеешь драться? Кенма медленно покачал головой. — Мм. Плохо. — Ясно. Мальчик задумчиво посмотрел на разбитые колени. Потом вдруг протянул ему кепку. — Держи. Кенма осторожно взял её обратно. И почему-то именно в этот момент внутри впервые появилось странное чувство. Маленькое тепло благодарности и, впервые, защищённости. — Я Куроо Тецуро, — заявил во всё горло мальчик, будто это было важно. И широко-широко улыбнулся. Именно Кенме. — Козуме Кенма. — У тебя волосы прикольные, уже такие длинные. — А у тебя странные. Куроо заливисто рассмеялся, совершенно не обидевшись. И от этого смеха площадка вдруг перестала казаться такой холодной. Через двадцать минут они уже перекидывали друг другу волейбольный мяч. А точнее, Куроо его подбрасывал, а Кенма в панике пытался не умереть. — Да не убегай ты от мяча! — Он летит в меня! — В этом и смысл! — Это ужасный спорт! Куроо снова засмеялся. Потом подбежал ближе и очень уверенно поставил руки Кенмы правильно. Тёплые ладони мальчика показались Кенме очень приятными. Не такими, как у мамы или бабушки. Он вообще мало кого касался, поэтому ему особо не с чем было сравнить. — Смотри. Вот так принимать легче. Кенма поднял взгляд и понял: этот мальчик вообще не сомневается, что у него получится. Ни на секунду. Для ребёнка, который всю жизнь чувствовал себя лишним и слабым, это оказалось почти ошеломляющим, сродни открытию Когда вечером мама пришла за ним на площадку, Кенма впервые за долгое время не сидел в одиночестве. Он бегал! Запыхавшийся. Красный. С мячом в руках. И рядом был шумный мальчик, который рассказывал её сыну что-то так активно, словно они знакомы минимум сто лет. Мама тогда замерла. А потом очень тихо улыбнулась. Так, будто увидела что-то, чего давно ждала.

***

В школе Кенме было одиноко. Он так и не завел друзей. Зачем они ему были нужны, если Куроо и его мяч каждый день ждали Кенму на площадке? Но воздух становился холоднее, листья у школы начали медленно желтеть по краям, а на площадке все реже играли соседские дети. Однажды Кенма проснулся и обнаружил, что больше не слышит по вечерам цикад. Стало тихо. Не жаркое тягучее летнее "тихо", когда все прячутся от жары, а свежее и ветренное "тихо", когда ожидают перемен. И ИМЕННО В ЭТО ВРЕМЯ У НЕГО ВЫПАЛ ЗУБ. Это произошло за ужином. Кенма лениво жевал рис, почти не слушая, как мама рассказывает что-то про магазин у станции, когда почувствовал странный хруст, а за ним — металлический привкус во рту. Он замер. Очень медленно коснулся языком передних зубов. Пусто. Испугался ужасно. Поднёс трясущуюся ладошку к губам, аккуратно открыл рот и выплюнул свой ужин. Сказать, в каком ужасе он уставился туда, где среди рисинок и крови лежал маленький молочный зуб? — Ой, — спокойно сказала мама. А бабушка тут же рассмеялась своим мягким, тёплым смехом. — Ну наконец-то. НАКОНЕЦ-ТО!? Кенма смотрел на них так, будто его жизнь только что разрушилась. — Я теперь страшный. Мама едва сдержала улыбку. — Ты теперь взрослеешь. — Нет, я теперь страшный. Это были совершенно разные вещи! На следующий день Кенма отказался выходить во двор. Категорически. Он сидел в своей комнате под одеялом с консолью, стараясь не открывать рот даже перед домашними, и чувствовал себя глубоко несчастным человеком. Потому что там была ДЫРКА. Прямо спереди. Это было ужасно. — Кенма! Тецуро-чан звонит. Кенма молчал. — Кенма, Тецуро-чан ждет тебя на площадке. — Там холодно. Кенма очень хотел пойти. Но там будет Куроо, и это хуже всего. Он обязательно будет смеяться над ним, чего Кенма ну очень боялся. Он знал, конечно, что тот не со зла. Но он посмотрит. Увидит. Начнёт ржать. И Кенма умрёт прямо на месте. Поэтому, когда ближе к вечеру в коридоре раздался звонок в дверь, Кенма буквально застыл. А потом услышал знакомый голос: — КЕНМА-А-А! Господи. — Скажи, что меня нет. Мама заглянула в комнату с очень подозрительно весёлым лицом. — Но ты дома. — Я умер. — Из-за зуба? Кенма натянул одеяло почти до глаз. — Особенно из-за зуба. Мама тихо засмеялась и всё-таки ушла открывать. А через несколько секунд по квартире уже гремел голос Куроо. Громкий. Живой. Слишком большой для их маленькой прихожей. — Где Кенма? — Прячется. — Почему? Тишина. А потом мама абсолютно предательски отвечает: — У него выпал зуб. — ЧЕГО?! Ну нееееет! Кенма почувствовал, как начинает гореть даже шея. Быстрые шаги по коридору пугали. Потом дверь комнаты резко распахнулась... И Куроо влетает внутрь весь холодный после улицы, с красными от ветра щеками и горящими глазами. — Покажи. — Уйди. — Кенма. — Нет. — ПОКАЖИ. Кенма медленно сполз ниже под одеяло. Бесполезно. Через секунду Куроо уже буквально висел над ним, пытаясь стащить ткань. — Тецуро, отстань. — Я должен увидеть. — Зачем?! — Это важно! — Это не важно! — Для науки! Кенма уставился на него абсолютно убито, а потом всё-таки резко убрал одеяло от лица. — Доволен?! Тецуро замер. Секунда тишины. И потом всё-таки начал смеяться. Очень громко. Очень счастливо. Настолько искренне, что Кенма моментально захотел скинуть его с кровати. — ТЫ ВЫГЛЯДИШЬ КАК КРОЛИК! — УЙДИ. — Нет, подожди, это мило! — УЙДИ! Куроо ещё смеялся несколько секунд, уткнувшись лбом в матрас, а потом вдруг поднял голову и совершенно спокойно сказал: — У меня тоже один шатается. Кенма моргнул. — Что? — Вот. Куроо тут же сунул палец в рот и начал демонстративно шатать зуб. — Фу. — Он скоро тоже выпадет. — Всё равно фу. Но внутри что-то неприятно тёплое расслабилось. Неприятное от того, что оно было неожиданным для Кенма. Куроо перестал смеяться так же быстро, как начал. И это было очень важно для Кенмы. Ведь Куроо понял: Кенма правда переживал. И теперь он просто сидел рядом на полу, болтая ногой и рассказывая какую-то ерунду про школу, будто ничего страшного вообще не произошло. Позже вечером бабушка, разливая мисо по тарелкам, вдруг сказала: — Кстати, Кенма. — Мм? — Скоро твой день рождения. Кенма пожал плечами. — И? — Может, пригласишь своего друга с ночёвкой? Кенма поднял голову. — С ночёвкой? Мама улыбнулась поверх кружки чая. — Вы всё равно почти не расстаётесь. — Это неправда. — Он приходит сюда почти каждый день. — Это потому что ему скучно. — Мне кажется, ты тоже не против. Кенма нахмурился и отвернулся к окну, за которым медленно кружились первые жёлтые листья. Вообще-то он никогда раньше не приглашал друзей на день рождения. Да и друзей у него особо не было. Только Тецуро был. Он шумел слишком много, смеялся слишком громко и почему-то всё равно всегда возвращался к нему. А для Кенмы это "слишком" было единственным допустимым.

***

На следующий день Кенма долго не решался сказать. Они сидели после школы на качелях во дворе, и холодный осенний ветер постоянно шуршал листьями под ногами. Куроо качался сильно и высоко, радостно рассказывая что-то про нового учителя физкультуры. Кенма слушал вполуха. — Тецуро. — Мм? — Можешь прийти ко мне на день рождения. Куроо резко затормозил ногами по земле. — А? — Если хочешь. Тишина длилась ровно секунду, но Кенма успел вжать поглубже голову в свой шарфик из 100500 колец. А потом лицо Куроо вспыхнуло таким восторгом, будто Кенма предложил ему переехать к ним навсегда. — Серьёзно?! Кенма сразу пожалел, что вообще начал этот разговор. Засмущался. — Не кричи. — Я приду! Пауза. А потом Куроо внезапно нахмурился. — Подожди. Очень серьёзно. — Когда у тебя день рождения? Кенма моргнул. — Ты не знаешь? — Нет! Это прозвучало почти возмущённо. Будто Кенма должен был сообщить ему такую важную информацию раньше. И вообще, как люди узнают такие вещи? — Шестнадцатого октября. Куроо застыл. Потом его глаза стали огромными. — ЧЕГО?! Кенма дёрнулся от громкости. — Ты старше меня?! Господи. Весь двор теперь это знал. — Ну… да. — НЕТ, ПОДОЖДИ. Куроо резко спрыгнул с качелей и уставился на него так, будто только что раскрыл мировой заговор. — У меня семнадцатого ноября! Кенма молча смотрел на него. Он запомнит. — То есть ты старше! — На месяц. — ЭТО ВСЁ РАВНО СТАРШЕ! И почему-то Тецуро выглядел от этого абсолютно счастливым. Кенма только что стал ещё интереснее. — Тогда я должен называть тебя Кенма-сэмпай. — Не надо. — Кенма-сэмпай. — Тецуро. — Кенма-сэмпай. Кенма почувствовал, как начинают гореть уши. И отвернулся к деревьям, за которыми медленно темнело осеннее небо, и ещё больше спрятался в шарфике. А Куроо всё продолжал смеяться рядом, пинать листья носком кроссовка и повторять это ужасное: «Кенма-сэмпай», будто нашёл самую смешную вещь в мире. И почему-то Кенме совсем не хотелось уходить домой. Кенма улыбался.