От ненависти до... ну, ты понял

Чанбин стоял у раковины и мыл руки, задумчиво разглядывая себя в зеркале. Мыло пахло какой-то дешевой химией, вода была едва теплой, а в голове крутилась одна и та же мысль: Хван Хёнджин. После стрижки прошло уже три дня, но Чанбин все еще прокручивал в голове их столкновения. Тот холодный взгляд. Дрогнувший голос. И шея. Эта чертова шея, которая теперь была открыта и, кажется, специально дразнила его каждый раз, когда Хёнджин поворачивал голову. — Да он просто скромный, — пробормотал Чанбин себе под нос, яростно намыливая ладони. — Точно. Строит из себя недотрогу. Тихая вода, глубокая заводь. В душе, небось, только и мечтает, чтобы кто-то… Он не договорил, потому что в этот момент дверь туалета с грохотом распахнулась. Во-первых, вошел Хёнджин. Во-вторых, он был не один. За ним ввалились трое старшеклассников, не самые популярные, но достаточно заметные. Хёнджин что-то втирал им на смеси английского и корейского, и по тону это была какая-то веселая история. — …«that's not a dog, that's my husband», — договаривал он, и парни заржали, хотя, судя по лицам, половину не поняли, а просто подыгрывали. Чанбин навострил уши. Хёнджин говорил по-английски так, будто это был его родной язык — что, впрочем, было почти правдой. Быстро, с легким калифорнийским акцентом, проглатывая окончания. Чанбин знал английский на уровне «Ландон из зе кэпитал оф Грейт Бритн», но сейчас он отчаянно жалел, что не учил его лучше. Потому что голос Хёнджина, когда тот говорил по-английски, звучал… иначе. Глубже. Свободнее. Как будто он наконец переставал быть надменной ледяной статуей и становился живым человеком. — О, Чанбин, — вдруг сказал один из парней, заметив Чанбина. — Ты же знаком уже с новеньким? Хёнджин обернулся. Их взгляды встретились в зеркале над раковиной. Чанбин натянул свою самую непринужденную ухмылку и медленно, демонстративно стряхнул капли воды с рук. — Американец, — произнес он, растягивая слово. — Осваиваешь местную сантехнику? У нас тут все по-корейски, смотри не перепутай краны. Хёнджин даже не моргнул. Он просто отвернулся и направился к писсуарам, на ходу бросив через плечо что-то вроде «ну да, ну да». Чанбин остался стоять у раковины. Облокотился на край и скрестил руки на груди, наблюдая. Старшеклассники, пришедшие с Хёнджином, рассредоточились по туалету: один встал у соседнего писсуара, двое других, у кабинок. Туалет был большой, со старым кафелем и вечным запахом хлорки вперемешку с чем-то специфически подростковым. Кроме них, тут ошивались еще несколько учеников. Двое, из средней школы, нервно курили в углу, пряча сигареты от окон (хотя кому они нужны), и один парень из параллельного класса судорожно мыл руки поглядывая по сторонам. Чанбин скользнул взглядом по Хёнджину. Тот стоял к нему спиной, и короткая стрижка открывала затылок, длинную шею, линию плеч под форменным пиджаком. И маленькую, темную родинку прямо за ухом, почти незаметную. Интересно, он сам о ней знает? Хёнджин закончил свои дела, застегнулся и направился к раковинам. Остановился в паре шагов от Чанбина и включил воду. Мыл руки тщательно, не глядя по сторонам, и Чанбин невольно засмотрелся на его пальцы — длинные, узкие, с аккуратными ногтями. Пальцы пианиста. Или… да, эти пальцы определенно могли бы делать и кое-что другое. — У тебя очень красивый затылок, — вдруг сказал Чанбин вслух, и сам удивился, что произнес это. — Ты знал об этом? И родинка за ухом. Очень… милая. Руки Хёнджина замерли под струей воды. Он медленно выпрямился, выключил кран и повернулся. — Следишь за моими родинками? — Слежу за тобой, — легко согласился Чанбин. — Тебя сложно не заметить, знаешь ли. — Ты пьян? — Только если от твоей красоты, — Чанбин театрально прижал руку к голове. — И еще школьным обедом. Кажется, в том кимчи было что-то лишнее. Краем глаза Чанбин заметил, что парни, пришедшие с Хёнджином, переглянулись. Один из них, высокий, с выбритыми висками, тихо хмыкнул. Парни в углу перестали курить и уставились на происходящее. Идеальный момент. Публика собралась. Хёнджин стоит прямо перед ним, загнанный в угол между раковиной и стеной, и отступать ему некуда. Если он строит из себя скромника, сейчас самое время это проверить. — Знаешь, американец, — Чанбин отлепился от раковины и сделал шаг вперед. — Я тут подумал. Ты весь такой из себя неприступный. Холодный. Весь в отказе. Но я же вижу правду. — И какую же? — вздернул подбородок Хёнджин. Чанбин сделал еще шаг. Теперь они стояли совсем близко. Ближе, чем обычно позволяли себе даже друзья. Чанбину приходилось задирать голову, чтобы смотреть Хёнджину в глаза, но это его ни капли не смущало. — Ты просто скромный, верно? — произнес он тихо, но достаточно громко, чтобы все в туалете услышали. — Из тех, кто строит из себя недотрогу, а в душе… — он выдержал паузу, — …жаждет, чтобы кто-то поставил его на колени и сделал все как надо. По туалету пронесся тихий вздох. Хёнджин не шевелился. Его лицо оставалось бесстрастным, только глаза сузились на миллиметр. — Я готов поклясться, — продолжал Чанбин, понижая голос до интимного шепота, который, однако, в тишине туалета был слышен каждому, — я готов поклясться, что тебе еще никто не сосал. По-настоящему. Так, чтобы ты запомнил. Чтобы у тебя колени подогнулись. Он чуть склонился, насколько позволяла разница в росте, и закончил, глядя Хёнджину прямо в глаза: — Если вдруг захочется… попроси меня. Может, я тебе помогу. Если будешь хорошим мальчиком. Тишина, повисшая в туалете, была такой густой, что ее можно было резать ножом. Даже вода в трубах, кажется, перестала течь, чтобы не мешать этому моменту. Все замерли. Кто-то сглотнул. У кого-то заскрипели зубы. Чанбин стоял, улыбаясь, и ждал реакции. И ожидал он чего угодно. Удара, крика, ледяного презрения, может быть, красных ушей. Он ожидал, что Хёнджин сейчас сломается, покажет свою уязвимость, докажет, что он действительно просто скромный парень, который не выдерживает такого напора. Но он ошибся. Хёнджин посмотрел на него сверху вниз, в прямом и переносном смысле, и его губы медленно растянулись в улыбке. — Интересно, — произнес он, и его голос прозвучал как-то иначе. — Значит, «попроси меня», да? Он вдруг сделал движение, которое Чанбин видел уже несколько раз за последние дни: мотнул головой, будто отбрасывая с плеча длинные волосы. Жест, который остался привычкой после стрижки. Короткие пряди даже не шевельнулись, но движение было таким естественным, таким плавным, что Чанбин на секунду отвлекся. И пропустил момент, когда инициатива ушла из его рук. — Так, джентльмены. Кто нибудь хочет мне отсосать? Ну кроме этого коротышки. Мир замер. Чанбин услышал, как у него в голове что-то щелкнуло. Может быть, предохранитель. Может быть, челюсть, которая отвисла до пола. Курильщики в углу синхронно подавились слюной. Парень у раковины наконец выключил воду. Старшеклассники, пришедшие с Хёнджином, обменялись быстрыми взглядами. А потом случилось то, чего Чанбин не ожидал вообще. Один из парней у кабинок чуть-чуть, едва заметно, почти рефлекторно поднял руку. Буквально на пару сантиметров. Как будто его тело среагировало быстрее мозга. Он тут же одернул себя, опустил руку и сделал вид, что поправлял прическу, но было поздно. Все заметили. И улыбка Хёнджина стала в два раза шире. Он снова повернулся к Чанбину, и на его лице читалось чистое, незамутненное торжество. Он медленно, лениво, смакуя каждое мгновение, обвел взглядом все помещение, задержался на Чанбине — и подмигнул. — Ну, раз желающих нет, — Хёнджин театрально вздохнул и направился к двери, — пойду, пожалуй. Уроки, знаете ли. Образование — это важно. Он толкнул дверь и вышел, и прежде чем она захлопнулась, Чанбин успел услышать, как Хёнджин насвистывает какой-то мотивчик. Что-то из американского радио. Веселое. Чертовски веселое. Дверь захлопнулась. Тишина длилась еще секунд пять. — Охренеть, — произнес кто-то шепотом. — Он только что… — начал другой. — Да, он только что это сделал. — Кажется у меня встал. Чанбин все еще стоял у раковины. Его руки держались за край, и он не помнил, когда успел за него схватиться. Вода капала с пальцев на пол, отсчитывая секунды его позора. Сценарий «скромный тихоня» полетел в мусорку. Перед ним был самовлюбленный, наглый, непредсказуемый монстр, который только что переиграл его на его же поле — и сделал это с такой легкостью, будто всю жизнь только и занимался тем, что предлагал людям отсосать в школьных туалетах. — Чанбин-хен? — тихо позвал один из старшеклассников. — Ты в порядке? — В полном, — выдавил Чанбин, и его голос прозвучал как после долгого крика. — В полном порядке. Просто… задумался. Он отлепился от раковины, вытер руки о брюки (наплевав на мокрые пятна) и направился к выходу. Проходя мимо парня с выбритыми висками, он на секунду задержался и тихо, так, чтобы слышал только тот, сказал: — Даже не смей думать. Парень побледнел. — Я не… это просто… — Я понимаю. Против такого трудно устоять, — Чанбин хлопнул его по плечу, и улыбка на его лице была такой, что парень, кажется, пожалел о всем, что привело его в этот туалет. — Но я предупредил, не подходи к нему и на метр. Он вышел в коридор, и дверь за ним захлопнулась, отрезая гул голосов, который взорвался в туалете сразу после его ухода. В коридоре было пусто. Урок уже начался, и Чанбин понимал, что получит нагоняй за опоздание, но ему было плевать. Он стоял, прислонившись спиной к стене, и пытался переварить произошедшее. Хёнджин его переиграл. Растоптал, смешал с грязью и еще насвистывал при этом. Чанбин, так не по королевски, облажался перед кучей свидетелей. — Ах ты ж… — выдохнул Чанбин, глядя в потолок. — Война, значит. Он отлепился от стены и пошел в класс. Мысли крутились в голове, как бешеные белки в колесе. Теперь нужен был новый план. Потому что Хван Хёнджин оказался не скромным новеньким. Он оказался достойным противником. И Чанбин никогда в жизни не хотел кого-то так сильно, как хотел этого невозможного, наглого, непредсказуемого американца с его короткой стрижкой и чертовой родинкой за ухом. — Раунд два, — пробормотал он, садясь за парту. — Твоя победа. Но это только начало. Учитель что-то спросил про домашнее задание, но Чанбин не слышал. Он смотрел на затылок Хёнджина, сидящего через две парты впереди, и представлял, как сотрет эту самодовольную улыбку с его лица. Или как заставит его улыбнуться совсем по-другому.