От ненависти до... ну, ты понял

Чанбин не был бы собой, если бы стал тянуть. Ждать, вздыхать, писать записочки с сердечками? Это для простых смертных. Его метод был проще некуда: уверенность, наглость и немного физики. Где сила притяжения тем мощнее, чем ближе объекты. И он намеревался сократить дистанцию до нуля. Первый шаг — разведка. На уроке истории он сел так, чтобы видеть новенького вполоборота. Хван Хёнджин сидел у окна и демонстративно смотрел в тетрадь, но Чанбин мог поклясться: тот не написал ни строчки. Просто водил ручкой по бумаге, делая вид, что слушает учителя. Идеальный профиль, длинная шея, волосы, спадающие на глаза. Он отбрасывал их небрежным движением, от которого у Чанбина почему-то пересыхало в горле. — Сейчас дырку в его затылке просверлишь, — прошептал Чонин, пихая его локтем. — Уже десять минут пялишься. И хватит на все вопросы учителя отвечать «волосы». — Я сказал «вопросы»? — рассеянно переспросил Чанбин, не отводя взгляда. — Ты сказал «волосы», идиот. «Со Чанбин, назовите год битвы при Рокруа», а ты встал и выдал: «Волосы». Озабоченным выглядишь. — Значит, судьба, — философски заметил Чанбин. На перемене он решил действовать. Хёнджин стоял у автомата с напитками и раздраженно тыкал в кнопки, что-то нечленораздельно ворча себе под нос. Чанбин подошел небрежной походкой, облокотился на соседний аппарат и одарил новенького самой обаятельной из своих улыбок. — Привыкаешь к нашим технологиям, американец? У нас тут не Лос-Анджелес, но кофе автомат варит сносный. Хёнджин медленно повернул голову. Смерил его взглядом с ног до головы. Видимо, ждал, что Чанбин, как любой нормальный человек, съежится и провалится сквозь землю. Но Чанбина так просто не запугать. — Я знаю, как пользоваться автоматом, — произнес Хёнджин ледяным тоном. — И я не из Лос-Анджелеса. Я из Сан-Франциско. — О, да какая разница! — Чанбин картинно схватился за сердце. — Прошу прощения, ваше высочество. Не хотел оскорбить вашу географическую идентичность. Хёнджин едва заметно дернул уголком губ. — Тебе что-то нужно? — спросил он, даже не пытаясь скрыть скуку в голосе. — Просто хотел помочь новенькому. — Чанбин пожал плечами. — Школа большая, можно заблудиться. Хочешь, покажу столовую? Или где курить, чтобы не спалили? Или лучшее место для поцелуев на переменах? — Я не курю, не блуждаю и не целуюсь на переменах, — отрезал Хёнджин, вынимая баночку с холодным чаем. — Всего хорошего. Он развернулся и ушел, а Чанбин остался стоять с глупой улыбкой. На физкультуре они оказались в одной команде. Точнее, Чанбин «случайно» поменялся с одноклассником, сунув пару купюр и пообещав устроить его личную жизнь. Хёнджин разминался у шведской стенки с такой техникой, что у Чанбина начало сводить челюсть. Длинные ноги уходили в идеальный выпад, волосы взметнулись и снова падали на плечи. Чанбин поймал себя на том, что пялится уже неприлично долго. Встряхнулся, подхватил с пола волейбольный мяч и твердым шагом направился к нему. — Эй, американец, а ты в волейбол играешь? — Чанбин крутанул мяч на пальце. — Или в Штатах все только бейсбол да футбол? В смысле, соккер. Или как там его. Хёнджин не обернулся. Продолжил разминать плечи. — Я играю во все, — ответил он ровным голосом. — И хватит называть меня американцем. У меня есть имя. — Хван-Хён-Джин. — Чанбин растянул слоги, пробуя их на вкус. — Красивое имя. Почти такое же красивое, как твои волосы. Тебе, наверное, часто это говорят? Девушки? Или парни? С таким лицом наверняка и те, и другие. Хёнджин резко обернулся. Взгляд оценивающе скользнул по лицу Чанбина. — Ты всегда такой… навязчивый? — спросил Хёнджин. — Я не навязчивый. — Чанбин широко улыбнулся. — Я настойчивый. — И в чем разница? — В том, что навязчивые — некрасивые. А я, согласись, очень даже ничего. Кожа хорошая, и ямочки на щеках. — Он ткнул пальцем в свою щеку и растянул улыбку еще шире. — Девушки их любят. И парни, наверное, тоже. Ты любишь ямочки? Хёнджин моргнул. Потом медленно, с нескрываемым сарказмом произнес: — Ямочки — это дефект мышечной ткани. Не вижу, чем тут восхищаться. — Ого. — Чанбин на секунду опешил, но тут же оправился. — А ты острый. Прямо в сердце. — Если ты ждешь, что я буду терпеть всю эту чушь, — Хёнджин отвернулся и снова взялся за растяжку, — ты ошибся адресом. Попробуй кого-нибудь другого. — А если я не хочу другого? — Чанбин понизил голос и шагнул ближе. — Если я хочу такого грубого незнакомца? Может, у меня такой типаж. Хёнджин замер. Спина напряглась, но он не обернулся. — Тогда у тебя проблемы, — сказал он так, как будто и сам был не рад, что этот разговор вообще происходит. — Серьезные проблемы. И я тебе не помощник. — А я не прошу помощи. — Чанбин подкинул мяч, поймал и пошел прочь, насвистывая. — Я сам справлюсь. Я настойчивый. Он не обернулся, но спиной чувствовал, как взгляд Хёнджина буравит ему затылок. И это было чертовски приятно. После физкультуры Чанбин не успокоился. В столовой он сел за столик через один от того, где в гордом одиночестве ковырял рис Хёнджин. Тот сидел с идеально прямой спиной, читал что-то в телефоне и даже не поднял глаз, когда Чанбин с грохотом поставил свой поднос. — Эй, американец! — громко сказал он через проход. — У тебя рис вкусный? Мой какой-то сухой. Может, повар сегодня не в духе? Хёнджин медленно поднял глаза, смотря на Чанбина как на надоедливую муху. — Рис как рис. Не нравится — не ешь. — А ты всегда такой дружелюбный или только со мной? — Чанбин подпер щеку ладонью. — Серьезно, я пытаюсь наладить контакт. Ты новенький, а я староста школы. Могу показать тайные проходы, лучшие места для прогулов, где брать еду, когда столовая закрыта. У меня куча полезной информации. — Я не планирую прогуливать, — отрезал Хёнджин. — И у меня аллергия на навязчивых людей. Спасибо, но нет. — М-м-м… Скажи еще что-нибудь такое. Кажется у меня только что появился новый кинк. Хёнджин молча взял свой поднос, встал и демонстративно пересел за другой столик, в противоположный угол столовой. Чанбин остался сидеть с открытым ртом, но через секунду расхохотался. Это было великолепно. Ему еще никто не отказывал так жестко и так элегантно одновременно. Новенький был достойным противником. И это только раззадоривало. — Ничего, — пробормотал Чанбин себе под нос, вгрызаясь в сухой рис. — Я люблю сложности. Чонин, сидевший рядом и молча наблюдавший эту сцену, тихо передал Сынмину пару смятых купюр. — Ставлю на то, что на Бина напишут заяву в полицию к концу этой недели. — Принимается, — ответил Сынмин, поднимая ставку. — Три к одному, что они подерутся. — Пять! — чуть привстал Чонин, — Если переспят. — Идет.

***

К концу учебного дня Чанбин решил, что пора переходить к тяжелой артиллерии. Мелкие стычки в коридоре, шуточки в столовой, попытки заговорить на переменах. Это все была лишь разминка. Настоящий удар он приберег на после уроков. Он запомнил где шкафчик новенького и теперь ждал, когда коридоры опустеют. Хёнджин задерживался: перебирал учебники, сверялся с расписанием, что-то записывал в телефоне. Солнце из окна падало на его волосы, и они сияли. Ах, как они сияли. Черные, густые, волнами спускающиеся ниже плеч. Чанбин бесшумно подошел сзади. Сердце отбивало басы, но он заставил себя дышать ровно. Он не нервничал. Он никогда не нервничал. Просто ладони немного потели. Чуть-чуть. — Эй, американец, — произнес он тихо, почти мурлыча, и без лишних церемоний накрутил на палец длинную прядь. — Я тут подумал… У тебя такие волосы… красивые. Серьезно. Им место в музее. Мягкие такие, как шелк. Дай угадаю. Ты пользуешься каким-то специальным кондиционером? Или генетика? Твои предки, наверное, были русалками. Или феями. Или русалками-феями. Хёнджин замер. Спина напряглась так, что лопатки, кажется, сошлись в одну линию. Чанбин почувствовал, как под его пальцами дрогнула прядь. То ли от сквозняка, то ли от того, что Хёнджин вздрогнул. В коридоре стало тихо. — Что, даже не обернешься? — продолжал Чанбин, накручивая прядь на второй палец. — Знаешь, я весь день пытаюсь с тобой заговорить. Уже начинаю комплексовать. Может, у меня в зубах что застряло? Или я переел чеснока? Но нет, все чисто. Значит, дело в тебе. Ты просто невыносимо гордый. И мне это нравится. Сильно нравится. Я люблю вызовы. А ты — самый красивый вызов в моей жизни. Медленно. Очень медленно. Как в дешевом фильме ужасов, когда главный герой понимает, что за спиной маньяк с топором, — только здесь маньяком был Чанбин с его пальцами в чужих волосах. Хёнджин повернул голову. Чанбин ожидал многого. Крика. Удара. Ледяного презрения. Но взгляд, которым его одарили, превзошел все ожидания. Это был взгляд «ты кто вообще такой и почему твои пальцы все еще прикасаются к моим волосам». Высший пилотаж. — Руки убери, — процедил Хёнджин. — Не хочу, — просто ответил Чанбин. — Они мягкие. Мне нравится. Ты же знаешь, что они мягкие? Ты, наверное, тонну кондиционера изводишь. Или у тебя просто волшебная голова. — У меня нет волшебной головы, — отчеканил Хёнджин. — И я не собираюсь стоять тут и слушать твои дифирамбы. Убери. Руку. — А если не уберу? — Чанбин чуть сжал прядь и посмотрел ему прямо в глаза. Их лица оказались в опасной близости. Чанбин видел, как пульсирует жилка на шее Хёнджина. Как тот сглатывает. Как в его глазах плещется смесь ярости, паники и любопытства. — Тогда я сам ее уберу, — отрезал Хёнджин и дернул головой, вырывая волосы. — Все. Разговор окончен. Иди куда шел. И в следующий раз, когда захочешь к кому-то подкатить, не трогай волосы. Это раздражает. Чанбин улыбнулся и шагнул ближе, оказавшись почти вплотную, и, глядя ему прямо в глаза, аккуратно заправил выбившуюся прядь за ухо. Кончики пальцев на долю секунды задержались на скуле, скользнули по коже. — Раздражает? — переспросил он шепотом. — А чего тогда покраснел? — Я не краснел! — голос Хёнджина сорвался на последнем слоге. — Еще как. Уши горят. И скула. Вот тут, где я только что провел пальцем. — он еще раз прикоснулся к щеке, — Это твоя слабость? — У меня нет слабостей, — прошипел Хёнджин, но не отодвинулся. — И я не собираюсь становиться твоим… твоим… — Кем? — Чанбин склонил голову набок. — Моим парнем? Трофеем? Прекрасным принцем, которого я буду осыпать комплиментами, пока ты не сдашься? — Никем! — Хёнджин схватил учебники и прижал их к груди. — Ты просто… ты слишком много о себе возомнил. Подходишь ко мне весь день, несешь какую-то чушь. Мне не нужны твои дешевые подкаты. — И что тебе нужно? — спросил Чанбин, и на секунду из его голоса исчезла вся игривость. — Чтобы ты отстал. Вот чего мне нужно. — Нет. — Чанбин покачал головой. — Тебе нужно что-то другое. Если бы ты хотел, чтобы я отстал, ты бы просто ушел. Возможностей была куча. Но ты стоишь тут и споришь со мной уже минут пять. Значит, тебе это зачем-то нужно. Хёнджин побледнел. Потом покраснел. Потом снова побледнел. Кадык дернулся. — Ты невозможен, — выдохнул он. — Это часть моего обаяния. — У тебя нет обаяния. — Тогда почему ты все еще стоишь здесь? Хёнджин не ответил, просто тупо смотрел на Чанбина во все глаза. Пытаясь, кажется, передать что-то телепатически. — Ладно. — Чанбин сделал шаг назад. — Я сегодня добрый. Дам тебе передышку. Но завтра я снова подойду. И послезавтра. И через неделю. Потому что я настойчивый. И ты мне интересен. А когда мне кто-то интересен, я не отстаю. — Это звучит как угроза. — Можешь называть это как хочешь. До завтра принцесса. Чанбин развернулся и пошел прочь — легкой пружинистой походкой человека, который только что выиграл первый раунд. Не обернулся, хотя очень хотелось. Он знал, что Хёнджин смотрит ему вслед, и чувствовал этот взгляд спиной. Когда шаги стихли в конце коридора, Хёнджин медленно поднял руку и коснулся того места на скуле, где все еще горело от чужого прикосновения. Он резко одернул руку, будто обжегся, и со всей дури захлопнул дверцу шкафчика. Он чувствовал себя так, будто его не погладили, а пометили. — Вот черт, — выдохнул Хёнджин и пошел домой. Дома он первым делом заперся в ванной. Долго смотрел на себя в зеркало. Повернул голову в профиль. Провел рукой по волосам. Мягкие, да, он знал, он тратил на них кучу денег и времени. Потом вспомнил этот взгляд, нахальный, но теплый, и это «произведение искусства», и эти пальцы, и как Чанбин сказал «я не отстаю» с такой уверенностью, будто уже все решил за них обоих. Его передернуло. — Ладно, — сказал Хёнджин отражению. — Ты сам напросился. Он достал телефон и записался к парикмахеру на семь утра. Если Чанбин так любит его волосы — что ж, он их лишится. Посмотрим, как он запоет, когда нечего будет накручивать на палец.

***

На следующий день школа легла. В буквальном смысле — две девятиклассницы, увидев Хёнджина входящим в вестибюль, споткнулись на ровном месте и рухнули друг на друга, не в силах отвести глаз. От его роскошных локонов, струящихся шелком по плечам, не осталось и следа. Вообще ничего. Короткая стрижка открывала точеную линию челюсти, длинную шею, которую раньше прятали волосы, и делала черты еще острее. Он стал похож на главного героя боевика про мафию. Хёнджин шел по коридору, не глядя по сторонам, но теперь каждый встречный провожал его взглядом. Шепотки за спиной сливались в единый гул: — Ты видел?.. — Он что, с ума сошел?.. — Такие волосы были… Чанбин стоял у окна с неизменной булочкой. Он учился на ошибках, поэтому держал крепче. Булочка снова была на волосок от гибели, но удержалась — лишь потому, что челюсть у Чанбина отвисла, а руки онемели. — Охренеть, — произнес Чонин, появляясь рядом. — Он что, побрился налысо? — Это базкат, — поправил Сынмин, уже стоявший с другой стороны. — Очень короткая стрижка. Популярна в девяностых. Но кажется он этим сделал заявление. — Заявление о чем? — не понял Чонин. — О том, что ты к нему больше не прикоснешься, — тихо сказал Сынмин, глядя на Чанбина. Чанбин молчал. Его мозг лихорадочно обрабатывал информацию. Хёнджин обрезал волосы. Сразу же после того, как Чанбин их нахваливал и касался. Обрезал. На следующий же день. Первая реакция — шок. Вторая — что-то похожее на злость. Он что, настолько не вынес моего прикосновения, что пошел и отрезал их? Но третья перекрыла все. Чанбин вдруг понял, что не может отвести взгляд от этой шеи. Длинной, бледной, с выступающими позвонками. И от челюсти. И от того, как короткие волосы открывали линию виска, за ушами… Он улыбнулся. — Ты чему радуешься? — нахмурился Чонин. — Он же тебя послал. — Нет. — Чанбин покачал головой. — Ничего ты Чонини не смыслишь в флирте. — В смысле? — Если бы ему было плевать, он бы ничего не делал. — Чанбин смотрел, как Хёнджин скрывается в дверях класса. — А он пожертвовал своими волосами. Ради меня. Чтобы что-то мне доказать. Понимаешь? Чонин открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Сынмина. — У него всегда с логикой было не очень, — пожал плечами Сынмин. — Но сейчас, он в чем-то прав. Чанбин уже не слушал. Он перехватил Хёнджина на подходе к классу, преградив путь. Тот остановился и одарил его все тем же ледяным взглядом. — Детский сад, — фыркнул Чанбин, окидывая демонстративным взглядом его голову. — Что, испугался, что я украду твои драгоценные волосы? Куклу вуду сделаю? — Мне просто надоело, — отчеканил Хёнджин. — Длинные волосы, это скучно. Слишком много ухода. — Ага, конечно. — Чанбин склонил голову набок. — Совпадение, что ты пошел стричься именно после нашего маленького разговора у шкафчиков? Хёнджин побледнел от злости. Пальцы сжались на лямке рюкзака. — Ты слишком много о себе думаешь, Со Чанбин. Моя стрижка никак не связана с тобой. — Ну да, ну да. — Чанбин сделал шаг вперед и понизил голос так, чтобы слышал только Хёнджин. — А знаешь что? Так ты мне даже больше нравишься. Шея видна. Очень… аппетитная шея. И за ухом… такое место… — он выразительно посмотрел на точку за ухом Хёнджина. — Мне вчера там понравилось. Хёнджин замер. Лицо побледнело, потом вспыхнуло, потом снова побледнело — за три секунды целая гамма оттенков, достойная заката. Но он ничего не сказал. Просто стоял и сверлил Чанбина взглядом. — Всего хорошего, американец. — Чанбин подмигнул и прошел мимо, задев его плечом — легонько, почти нежно. Хёнджин остался стоять в коридоре, и его трясло. От злости. От бешенства. От того, что этот невыносимый коротышка не только не расстроился, не только не сдался — он, кажется, воодушевился еще больше. Обычно после такой демонстративной отповеди люди прятались в туалетах и рыдали. Чанбин ухмылялся как ни в чем не бывало. Это было невыносимо. Это было… странно волнующе.