От ненависти до... ну, ты понял

После разгрома от Феликса и осознания своей «активной» трагедии их стычки стали еще более напряженными. Если раньше они обменивались подлянками с холодным азартом, то теперь каждая подножка, каждый толчок плечом в коридоре, каждая язвительная реплика искрили животным желанием пересилить. Подмять. Доказать. — Ты специально мне локоть подставил, — процедил Хёнджин, потирая бок после того, как они столкнулись в дверях класса. — А ты специально вырос до двух метров, чтобы меня бесить? — парировал Чанбин, даже не обернувшись. — Я сто восемьдесят три! — Ой, прости, принцесса. Все равно слишком высокий. Пригнись. — Может, тебе подрасти? — Может, тебе заткнуться? Учитель корейского, мистер О, устало попросил их сесть на противоположные концы класса. Они сели и продолжили сверлить друг друга взглядами через три ряда парт. Одноклассники уже делали ставки не на то, подерутся ли они, а на то, в какой именно момент это произойдет: до обеда, после обеда или прямо во время контрольной. В один из таких напряженных дней, в четверг, скучный, дождливый четверг, когда все валилось из рук, Чанбин зачем-то пригласил Хёнджина к себе. Он сам не до конца понимал, зачем. Может быть, потому что они оба провалили тест по истории, и миссис Ким назначила им совместный проект. Может быть, потому что дождь за окном навевал странную тоску. А может быть, и это было самой страшной мыслью, ему просто хотелось увидеть Хёнджина вне школы. — Зачем? — спросил Хёнджин, когда Чанбин остановил его после уроков у шкафчиков. Его пальцы замерли на замке, а глаза подозрительно сузились. — Проект по истории, — буркнул Чанбин, глядя куда-то мимо его плеча. — У нас низший балл. Если не сдадим, миссис Ким обещала оставить нас после уроков на весь следующий месяц. Ты хочешь сидеть в школе до вечера каждый день? — Нет, — признал Хёнджин. — Но почему у тебя? Почему не в библиотеке? — Потому что в библиотеке нельзя разговаривать. А в кафе шумно. А у меня дома… — Чанбин замялся, — …в общем, родители уехали на выходные. Квартира свободна. Никто не помешает. Последнее предложение прозвучало двусмысленно, и Хёнджин это заметил. Одна его бровь поползла вверх. — Никто не помешает? — переспросил он с намеком. — И что именно мы будем делать? — Проект по истории! — рявкнул Чанбин. — Не будь извращенцем! — Это ты сказал «никто не помешает», не я. — Потому что ты вечно орешь! — Я не ору! — О, ты орешь прямо сейчас! — Чанбин торжествующе ткнул в него пальцем. Хёнджин осекся и оглянулся, выдохнул, поправляя лямку рюкзака и процедил сквозь зубы: — Хорошо. Я приду. В семь. Адрес скинь сообщением. И если это какая-то ловушка, Со Чанбин… — Это не ловушка. Приходи и просто… просто сделаем этот дурацкий проект. Все.

***

Хёнджин пришел ровно в семь ноль-ноль. Чанбин понял это по звонку в дверь. Он открыл и увидел на пороге Хёнджина: темные джинсы, свободный свитер с высоким горлом, мокрые после дождя волосы, которые он явно пытался привести в порядок, но безуспешно. — Привет, — сказал Хёнджин, переступая порог и оглядывая прихожую. — У тебя тут… мило. — «Мило»? — Чанбин фыркнул. — К чему эта лесть? Тут скорее хаос, чем «мило». — Ну, по сравнению с моей комнатой — мило. У меня там разбросаны вещи, учебники, и еще Камми стащила носок и спрятала где-то под диваном, не могу его найти уже три дня. — Камми — это твоя собака? — Да. Длинношерстная чихуахуа. — У меня аллергия на собак, — предупредил Чанбин. — Ну и лошара. — Хёнджин закатил глаза. — Но Камми сейчас как ты видишь со мной нет, она дома. Так что ты в безопасности. — Вот спасибо, — Чанбин провел его в гостиную. — Значит, так: диван — твой. Телевизор — мой. Кухня там. Еда в холодильнике. Если захочешь пить, стаканы в шкафчике над раковиной. Чувствуй себя как дома. Хёнджин скинул рюкзак на пол у дивана, осмотрелся и плюхнулся на подушки так, будто делал это здесь каждый день. Чанбин сел в кресло напротив и открыл учебник. — Итак, династия Чосон. Период правления короля Седжона. Что ты знаешь? — Он создал хангыль, — лениво отозвался Хёнджин. — Отлично. А еще? — Он… был королем? — Ну, такими темпами мы точно сдадим этот проект. Они промучались с историей минут сорок. За это время Хёнджин успел трижды заявить, что «это скучно», дважды попытаться сменить тему и один раз чуть не уснул, положив голову на спинку дивана. Чанбин швырнул в него скомканным листком бумаги. — Эй! — возмутился Хёнджин, подскакивая. — За что?! — За то, что ты не помогаешь. Мы должны написать три страницы текста, а у нас пока только заголовок. И тот с ошибкой. — Это ты написал заголовок! — А ты его даже не проверил! — Потому что ты сказал, что сам все сделаешь! — Я сказал это с сарказмом! — Я не понимаю твой сарказм! У тебя лицо всегда такое, будто ты говоришь с сарказмом! — Это просто мое лицо! Они замолчали, тяжело дыша. Дождь за окном усилился, стуча по карнизу. В комнате было тепло, пахло чем-то съестным из кухни (мама Чанбина оставила готовый ужин), и эта домашняя атмосфера странно контрастировала с их вечной войной. — Ладно, — сказал наконец Чанбин, захлопывая учебник. — Предлагаю перемирие. На один вечер. Мы все равно ничего не сделаем, если будем орать друг на друга. — Я никогда не ору, — привычно возразил Хёнджин, но уже без огня. — Но перемирие… звучит разумно. Что предлагаешь? — Фильм. У меня куча подписок. Выберем что-нибудь, расслабимся. А к проекту вернемся завтра. Свежими. — Завтра суббота. Я собирался спать. — Поспишь после проекта. Давай, выбирай. Чанбин кинул ему пульт, и Хёнджин поймал его одной рукой, почти не глядя. Чанбин отметил это и почему-то почувствовал укол раздражения пополам с восхищением. Этот парень все делал красиво, даже ловил пульты. Хёнджин включил телевизор и начал листать каталог. Чанбин пересел на диван. На противоположный конец, соблюдая приличную дистанцию. На экране мелькали обложки: комедии, боевики, хорроры, дорамы, аниме… — Комедия? — предложил Чанбин. — У меня есть «Копы в юбках». Смешная. — Детский сад, — отрезал Хёнджин. — Давай что-нибудь серьезное. — Боевик? Может «Матрица»? — Смотрел. Три раза. — Ужасы? «Звонок»? — Смешно, а не страшно. — Тогда что? — Чанбин всплеснул руками. — Ты все отвергаешь! Хёнджин продолжал листать. Вдруг его палец замер на пульте. На экране высветилась категория «18+». Он медленно повернул голову и посмотрел на Чанбина. — Порно? — спросил Хёнджин, растягивая слово так, будто пробовал его на вкус. Его губы тронула ленивая, опасная улыбка. — Или слабо? В комнате резко стало тихо. Только дождь барабанил по стеклу. Чанбин почувствовал, как сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Слабо? Ему? Со Чанбину, который никогда ни перед чем не отступал? — Мне-то? — он заставил себя усмехнуться, хотя голос прозвучал чуть более хрипло, чем обычно. — Легко. Включай. — Серьезно? — Хёнджин, кажется, не ожидал, что Чанбин согласится так быстро. В его глазах мелькнула тень неуверенности, но он тут же смел ее привычной надменностью. — Ну, как скажешь. Он ткнул в первый попавшийся ролик. Какой-то американский, с двумя накачанными мужиками на обложке. Чанбин не успел прочитать название, но, судя по картинке, сюжет там был не главным. Телевизор мигнул, и по комнате разлился приглушенный свет. На экране два мускулистых актера делали то, что обычно и делают в таких фильмах. Очень подробно. Очень громко. С такого ракурса, который не оставлял простора для воображения. Чанбин смотрел прямо перед собой, стараясь не моргать. Его спина одеревенела, руки замерли на коленях, как приклеенные. Он чувствовал, как жар поднимается по шее, заливает щеки, растекается куда-то вниз. Джинсы предательски топорщились, и он отчаянно надеялся, что Хёнджин этого не замечает. Хёнджин сидел на другом конце дивана в такой же напряженной позе. Его лицо сохраняло выражение скучающего кинокритика. Он даже голову чуть склонил набок, будто оценивал операторскую работу. Но Чанбин заметил, что его пальцы, сжимающие пульт, побелели от напряжения. И на скулах, прямо над высоким воротом свитера, проступил румянец. — Неплохая постановка, — прокомментировал Хёнджин светским тоном. — Освещение хорошее. И ракурс интересный. — Ага, — выдавил Чанбин. — Ракурс… отличный. Он понятия не имел, что говорит. Он вообще не смотрел на ракурс. Его взгляд был прикован к экрану, но мысли метались совершенно в другом направлении. А именно в направлении парня, сидящего в метре от него. Который тоже смотрел порно. Который тоже возбудился. И который, судя по тому, как он закусил губу, думал о чем-то похожем. В комнате стало очень тихо и очень, очень жарко. Звуки с экрана заполняли пространство, стоны, вздохи, какие-то влажные шлепки, и от этого тишина между ними становилась еще громче. Чанбин сглотнул. Кадык дернулся. Он попытался незаметно поправить джинсы, но движение вышло слишком резким. — Удобно сидишь? — подал голос Хёнджин, и в его тоне сквозила легкая, почти игривая издевка. — Вполне. А ты? — Тоже. Диван у тебя мягкий. — Спасибо. Сам выбирал. Ну, с родителями. — Похвально. Это был самый нелепый светский разговор в истории человечества. Чанбин чувствовал, как напряжение в комнате сгущается до такой степени, что его можно было резать ножом и подавать на стол в качестве десерта. Хёнджин не выдержал первым. Он томно (или это только показалось?) выдохнул, отложил пульт и повернул голову к Чанбину. — Ладно, Бинни, — промурлыкал он, и от этого «Бинни» у Чанбина по спине побежали мурашки размером с кулак. — Я сегодня добрый. Так и быть, исполню твою мечту. — Ч-чего? — голос Чанбина предательски дрогнул, и он возненавидел себя за это. — Дарю тебе шанс. Эксклюзивный. Одноразовый. — Хёнджин чуть склонил голову к плечу, и его улыбка стала еще шире. — Можешь мне отсосать. Я разрешаю. Чанбина будто ледяной водой окатили. С головы до ног. Вся магия момента рухнула в один миг. И он почувствовал, как внутри поднимается волна ярости и, странное дело, обиды. — Чего?! — прорычал он, отшатываясь. — Я?! Тебе?! — Ну да, — Хёнджин пожал плечами. — Ты же этого хочешь. Я же вижу, как ты на меня смотришь. С первого дня. Вот, я даю тебе шанс. Не упусти. — Я себя не на помойке нашел, принцесса, — процедил он. — Хочешь секса, раздвигай свои тощие ноги. Может, тогда и подумаю. Но сам я на колени перед тобой не встану. Даже не мечтай. Глаза Хёнджина расширились. Румянец на его щеках сменился бледностью, а потом снова румянцем — но уже гневным. Он аж задохнулся от такой наглости, втянул воздух и не нашел слов на целых три секунды. Для Хван Хёнджина это был рекорд. — Ты… — прошипел он, обретая дар речи. — Ты свои культяпки-то от члена убери! Я раздвину ноги только после того, как Земля остановится, а Солнце взорвется! — Ну и сиди, жди апокалипсиса! — рявкнул Чанбин в ответ. — Надеюсь, тебе удобно, потому что ждать придется долго! — Да пошел ты! — Сам пошел! — Это ТЫ меня пригласил! — Для ПРОЕКТА! Не для того, чтобы ты тут раздвигал что-то! — Я не раздвигал! Я предлагал тебе шанс! От которого ты отказался, как идиот! — Я не идиот! Я просто не хочу, чтобы мне делали одолжение! Как будто ты благотворительностью занимаешься! — Ах, твое самолюбие не выдерживает? — А твое выдерживает? Ты же принцесса! Тебе же надо, чтобы все вокруг тебя на коленях ползали! — Я не просил на коленях! Я просто предложил! Из вежливости! — Вежливости?! Ты назвал это вежливостью?! Они орали друг на друга, сидя на диване, и экран телевизора продолжал показывать то, что показывал — но теперь это было совершенно неважно. Оба были красные, злые, возбужденные и униженные этим возбуждением. Наконец Чанбин выдохся и откинулся на спинку дивана. — Все, — сказал он. — Хватит. Я больше не могу на это смотреть. Он потянулся к пульту, выключил телевизор, и комната погрузилась в тишину. Только дождь продолжал стучать по карнизу. В темноте они сидели молча. Слышно было только их дыхание, частое, сбитое, как после драки. А потом Чанбин услышал звук расстегиваемой молнии. Со стороны Хёнджина. И замер. — Ты что делаешь? — шепотом спросил он. — А на что похоже? — так же шепотом ответил Хёнджин. — Я завелся и не могу остановиться. Ты тоже. Поэтому давай просто… решим это. Каждый сам. Чанбин сглотнул. В темноте он не видел лица Хёнджина, только длинный, напряженный силуэт, откинувшийся на подушки. И это было почему-то еще более интимно. — Ладно, — выдохнул он. — Но спина к спине. — Что? — Мы отвернемся. Спина к спине. Как… как будто мы в разных комнатах. — Детский сад, — фыркнул Хёнджин, но в его голосе не было уверенности. — Ладно. Давай. Они отвернулись. Чанбин уставился в спинку дивана. Хёнджин в противоположную стену. Это была самая странная, самая нелепая мастурбация в истории обоих. Чанбин пытался сосредоточиться на своих действиях, но его мысли постоянно соскальзывали на парня за спиной. Он слышал его прерывистое дыхание. Чувствовал, как диван слегка покачивается от движений. И от этого почему-то становилось только жарче. А потом тишину разорвал тихий, протяжный, почти музыкальный стон. Чанбин замер. Рука остановилась. Низкий, горловой, идущий откуда-то из глубины груди. Хёнджин. Это был Хёнджин. — Ты можешь потише? — рыкнул Чанбин, не оборачиваясь. Его голос прозвучал более хрипло, чем он хотел. — Даже сейчас ты только и делаешь, что наслаждаешься собой и своим гребаным голосом! Может перед тобой еще зеркало поставить?! За спиной послышался сдавленный смешок. — Заткнись и не слушай, если завидуешь, — огрызнулся Хёнджин, но его голос предательски дрогнул на последнем слове. — Если у тебя таких звуков отродясь не выходило — это не моя проблема. — У меня выходят! Просто я не выпендриваюсь! — Наверное, молчишь как рыба. Бедные твои будущие партнеры. Скука смертная. — Зато мои будущие партнеры не оглохнут от театральных завываний! — Это естественная реакция! — Естественная реакция — это дышать! А ты устроил оперу! — Это не опера! Опера это… о-о-о-о… — Хёнджин вдруг выдал короткую музыкальную фразу низким голосом, явно пародируя оперного певца, и тут же осекся, поняв, что это прозвучало совсем не так, как он задумал. Чанбин на секунду замер. А потом против воли фыркнул и рассмеялся, уткнувшись лицом в спинку дивана. — Ты идиот, — сказал он сквозь смех. — Сам ты идиот. — отозвался Хёнджин, и в его голосе тоже слышался смех. Они замолчали. Но теперь молчание было другим, не таким напряженным что-ли, не таким как раньше. Что-то между ними треснуло. Какая-то стена дала сбой. И хотя они продолжали свое дело, теперь в этом было меньше злости и больше какого-то странного, невысказанного взаимопонимания. Когда все закончилось, они молча привели себя в порядок. Чанбин включил торшер, мягкий, приглушенный свет залил комнату. Хёнджин сидел на другом конце дивана, поправляя свитер. Его лицо все еще горело, но он упрямо смотрел в сторону. — Ну… — начал Чанбин. — Ни слова, — перебил Хёнджин. — Ни слова об этом. Никому. Никогда. — Согласен. — Это ничего не значит. Я все еще тебя ненавижу. — Разумеется. — И это не повторится. — Само собой. Хёнджин встал, подхватил рюкзак и направился к выходу. У двери он остановился и, не оборачиваясь, бросил: — Проект все еще нужно доделать. Завтра жду тебя в библиотеке. — В библиотеке нельзя разговаривать, — напомнил Чанбин. — Вот и отлично, — ответил Хёнджин и вышел. Дверь захлопнулась. Чанбин остался один в гостиной, под тихий стук дождя за окном. — Что это вообще было? — спросил он у пустой комнаты. Пустая комната не ответила. Но где-то глубоко внутри Чанбин уже знал: что бы это ни было, оно определенно повторится. Может, не завтра. Может, не через неделю. Но повторится. Потому что они оба были слишком упрямы, чтобы остановиться. И слишком притянуты друг к другу, чтобы разойтись.