От ненависти до... ну, ты понял

После случая с порно Хёнджин стал вести себя странно. Очень странно. До дрожи, до скрежета зубов странно. Чанбин заметил это не сразу. Поначалу все шло как обычно: они переругивались в коридорах, обменивались колкостями на уроках, сверлили друг друга взглядами через весь класс. Но где-то к середине недели он начал замечать детали. Во-первых, Хёнджин стал чаще оказываться рядом. На переменах он вдруг возникал в том же углу коридора, где обычно тусовался Чанбин. В столовой садился за соседний столик, не за тот же, конечно (это было бы уже слишком), но достаточно близко, чтобы слышать разговоры. В библиотеке, куда Чанбин иногда заходил полистать музыкальные журналы, Хёнджин вдруг тоже начинал делать уроки за столом напротив. — Он что, следит за тобой? — спросил Чонин на большой перемене, когда Хёнджин в третий раз за день прошел мимо их компании, «случайно» задев Чанбина плечом. — Не знаю, — Чанбин проводил его взглядом. — Но это начинает бесить. — По-моему, это не слежка, — заметил Сынмин, не отрываясь от телефона. — По-моему, это другое. — Какое «другое»? — Ну… — Сынмин наконец поднял глаза и посмотрел на Чанбина поверх очков. — Когда кошка хочет, чтобы ее погладили, она не подходит и не просит. Она просто садится рядом и делает вид, что ей все равно. Но хвостом по твоей ноге — вжух-вжух. — Ты сравнил Хёнджина с кошкой? — Я сравнил его поведение с кошачьим. Разница есть. — По-моему, разницы нет, — хмыкнул Чонин. — Он и так ходит с таким лицом, будто он породистый перс, а все вокруг блохастые дворняги. Чанбин задумался. Сынмин редко ошибался в своих наблюдениях — у него был талант подмечать то, чего не видели другие. И если он говорил, что Хёнджин ведет себя как кошка, значит… — Так, стоп, — Чанбин тряхнул головой. — Если он кошка, то я тогда кто? — Ты мышь, — не задумываясь ответил Чонин. — Которая думает, что она хозяин. Но на самом деле просто очень наглая мышь. — Я тебя сейчас ударю. — А я убегу. — Ты не успеешь. Пока они спорили, Хёнджин снова прошел мимо, на этот раз так близко, что его рукав скользнул по плечу Чанбина. И снова «совершенно случайно». Чанбин обернулся, но Хёнджин уже стоял у автомата с напитками и с невинным видом тыкал в кнопку «горячий шоколад». — Вот! — Чанбин ткнул пальцем в его сторону. — Опять! Это уже четвертый раз за перемену! — Может, у него просто дела в этой части коридора? — предположил Чонин. — Какие дела?! У автомата он уже был! Он два раза горячий шоколад купил! Куда ему столько?! — Может, у него жажда. — У него не жажда, у него… — Чанбин осекся. Слово «недотрах» вертелось на языке, но он его проглотил. Сынмин выразительно посмотрел на него, понимая кажется намного больше чем все вокруг, и снова уткнулся в телефон.

***

Странности продолжались всю неделю. Хёнджин, который раньше шарахался от любого прикосновения, как от чумы, теперь буквально не отлипал от Чанбина. Но делал это со своим фирменным стилем, продолжая нести всякую чушь. В понедельник он попросил у Чанбина ручку. Просто подошел и попросил. Хотя у него самого была целая коллекция ручек, которые он маниакально выкладывал на парту в начале каждого урока. Но он подошел именно к Чанбину, наклонился (слишком близко, по мнению Чанбина) и сказал: «Одолжи ручку. Моя сломалась». Во вторник Хёнджин «случайно» уснул на учебнике в библиотеке, и его голова склонилась так, что чуть не коснулась плеча Чанбина. Тот сидел, не шевелясь, целых пятнадцать минут, прежде чем Хёнджин «проснулся» и отошел с невозмутимым видом. В среду они вместе несли какие-то коробки для школьного фестиваля (учитель физкультуры поймал обоих в коридоре и заставил помогать, потому что «вы все равно ничего полезного не делаете, так хоть коробки потаскайте»). Их пальцы соприкоснулись на ручке коробки. Хёнджин не отдернул руку. Чанбин тоже не отдернул. Они пронесли эту чертову коробку через всю школу, делая вид, что ничего не происходит. В четверг стало совсем невыносимо. Хёнджин пришел на урок корейского с новым шампунем. Или Чанбину показалось? Но пахло от него чем-то свежим, цитрусовым, и это было совершенно отвлекающе. Чанбин просидел весь урок, уткнувшись в учебник, и не услышал ни слова из того, что говорил учитель. Когда его вызвали к доске, он не смог ответить даже на простейший вопрос. — Со Чанбин, — вздохнул учитель, — вы вообще слушали? — Да, — соврал Чанбин. — Очень внимательно. — Тогда повторите, что я только что сказал. Чанбин открыл рот. Закрыл. Краем глаза заметил, как Хёнджин на задней парте прячет улыбку в кулак. — Вы сказали… о важности… э-э-э… правильного произношения? — предположил он наугад. — Я говорил о поэзии, Чанбин. О поэзии. — Поэзия — это тоже произношение! В каком-то смысле… — Садитесь. Два. Чанбин сел, мечтая провалиться под парту. Хёнджин за его спиной тихо фыркнул — и это было хуже всего. Потому что это означало, что он заметил. Все заметил.

***

К пятнице напряжение достигло пика. Была физкультура. Последний урок перед выходными, и мистер Пак, вечно полный садистских идей, решил, что класс должен пробежать кросс вокруг всего школьного стадиона. Под палящим солнцем, которое именно в этот день решило напомнить, что лето близко. — Четыре круга! — объявил мистер Пак, посвистывая в свисток. — Кто сойдет с дистанции — побежит еще два! Кто будет жаловаться — три! Вопросы есть? Вопросов нет! Побежали! Класс нестройной толпой двинулся по дорожке. Первый круг прошел нормально. Все держались бодро, даже шутили на бегу. На втором круге начались проблемы. Чонин начал хрипеть. Сынмин, который ненавидел бег всеми фибрами души, перешел на быстрый шаг и сказал, что у него «астма, вообще-то, может быть, отстаньте». Чанбин бежал в среднем темпе, стараясь не выдыхаться. Хёнджин бежал впереди. Чанбин видел его спину, его короткие волосы, мокрые от пота, его длинные ноги, которые мелькали с какой-то пугающей грацией. Даже на третьем круге, когда большинство уже сбавило темп, Хёнджин держался ровно. Ни одышки, ни покрасневшего лица. Только легкая испарина на лбу. — Показушник, — прохрипел Чанбин себе под нос и прибавил скорости. К концу четвертого круга класс представлял собой жалкое зрелище. Ученики расползались по траве, как выброшенные на берег медузы. Кто-то хватал ртом воздух, кто-то стонал, кто-то пытался отдышаться, уперев руки в колени. Чанбин добежал предпоследним (Сынмин, верный своей «астме», величественно пересек финиш пешком и заявил, что это был «осознанный выбор»). Чанбин рухнул на траву, раскинул руки и уставился в небо, пытаясь убедить легкие, что они все еще функционируют. Он не заметил, откуда взялся Хёнджин. Только что его не было — и вот он уже стоит над Чанбином, заслоняя солнце. Потный, раскрасневшийся, но все равно до отвращения красивый. — Подвинься, — сказал он. — Чего? — не понял Чанбин. Вместо ответа Хёнджин, как подкошенный, рухнул прямо на траву и самым наглым образом положил голову Чанбину на колени. Мир замер. Чанбин замер. Абсолютно, как статуя. Его мышцы одеревенели, дыхание перехватило, а руки, только что безвольно лежавшие на траве, теперь замерли в воздухе, не зная, куда себя деть. Он посмотрел вниз. Хёнджин лежал у него на коленях с таким видом, будто это было самым естественным действием в мире. Его глаза были закрыты, лицо безмятежным. Только грудь часто вздымалась от бега. — Ты что делаешь? — спросил Чанбин. Голос прозвучал выше, чем обычно, и он прокашлялся. — Лежу. Не видишь? — пробурчал Хёнджин, не открывая глаз. — Ноги не держат. — Обязательно лежать на моих коленях? — Ну да. Они удобные. Мягкие. — Хёнджин поерзал, устраиваясь поудобнее, и Чанбин чуть не подпрыгнул. — Не дергайся, ты мне спать мешаешь. — Ты собрался СПАТЬ?! На моих коленях?! — Ну не на твоей же голове. Она у тебя маленькая. Чанбин открыл рот, чтобы возмутиться, но слова застряли. Он оглянулся по сторонам. Одноклассники, только что изображавшие умирающих лебедей, теперь с интересом наблюдали за ними. Чонин, лежавший неподалеку, показал Чанбину большой палец и одними губами произнес: «Кошка». Сынмин, сидевший на скамейке, даже оторвался от телефона. Чанбин приподнялся на локтях и посмотрел вниз. Хёнджин лежал на его коленях. Хван Хёнджин, который три месяца назад даже не позволял смотреть на себя слишком долго. Хван Хёнджин, который обрезал волосы, лишь бы Чанбин к ним не прикасался. Хван Хёнджин, который орал на него в туалете. Он лежал на коленях у Чанбина. Посреди школьного стадиона. На глазах у всего класса. — Ты же ненавидишь прикосновения, — тихо сказал Чанбин. Хёнджин помолчал. Потом, не открывая глаз, пробормотал: — Отвернись и не смотри на меня. — Чего это? — Неважно. Просто не смотри. — Смущаешься моего взгляда, красавчик? — усмехнулся Чанбин, надеясь, что его голос звучит более уверенно, чем он себя чувствовал. Хёнджин открыл один глаз. Посмотрел на Чанбина снизу вверх. С такого ракурса его лицо казалось перевернутым и немного нелепым, но все равно красивым. — Нет. Просто у тебя изо рта воняет. Не хочу задохнуться. Чанбин, ожидавший чего угодно, но только не этого, издал короткий смешок. Просто потому что это было настолько абсурдно, настолько по-Хёнджиновски, что он не мог сдержаться. — Не ври. Я жую мятную жвачку. — сказал он показывая ее в зубах. — Мятная жвачка не помогает, когда у тебя такой грязный рот. — Я чищу зубы два раза в день! — Значит, паста плохая. Купи другую. — Моя паста отличная! Мне ее стоматолог порекомендовал! — Стоматологи врут. Им лишь бы продать. А ты и веришь. Наивный. Чанбин уставился на него. Хёнджин снова закрыл глаза и, кажется, действительно собирался уснуть. Его дыхание выровнялось, лицо расслабилось. Только ресницы чуть подрагивали, длинные, черные, совершенно несправедливые. И тут в голову Чанбина ударила дурная, неконтролируемая мысль. Он не понял, откуда она взялась. Может быть, от жары. Может быть, от того, что он только что пробежал четыре круга и мозг недополучил кислород. Может быть, от этого нелепого разговора про зубную пасту и вонючий рот. Но мысль возникла и он за нее ухватился. Медленно, очень медленно, он начал наклоняться к лицу Хёнджина. Вытянул губы трубочкой, сложил их самым карикатурным, самым дурацким образом, какой только можно вообразить. Он был уверен на сто процентов, на двести, на тысячу процентов, что Хёнджин сейчас отвернется. Он уже предвкушал это. Уже готовил смешную фразу, чтобы добить его после. Но Хёнджин замер. На какую-то бесконечно долгую, растянувшуюся как резина секунду его глаза распахнулись. Чанбин увидел в них свое отражение и, кажется, увидел что-то еще. Что-то, от чего у него внутри все оборвалось. Хёнджин не двигался, смотрел на приближающееся лицо Чанбина с каким-то странным, завороженным выражением. Как будто… как будто ждал. Осознание ударило Чанбина на полпути. Траектория вела прямиком к губам. Шутка зашла слишком далеко. Если он сейчас остановится — это будет выглядеть как трусость. Если продолжит — это будет… Он не успел додумать. В последнее мгновение Хёнджин дернул головой в сторону. Губы Чанбина, нацеленные в район его губ, мазнули по горячей, влажной от пота щеке. Время остановилось. Хёнджин подскочил как ошпаренный. Буквально взвился с колен Чанбина, отпрыгнул на метр и застыл. Его лицо пылало пожаром. Шея, щеки, даже кончики ушей, все горело ярко-розовым. Он с остервенением тер щеку ладонью, как будто его коснулось что-то невероятно мерзкое. Но при этом он… смеялся? Нервный, срывающийся, высокий смех перемешался с возмущенными воплями. — Ты! Ты что творишь, маньяк?! — заорал он, и голос сорвался на втором слове. — Ты… ты… ТЫ МЕНЯ ПОЦЕЛОВАЛ! — Я не целовал! — заорал Чанбин в ответ, все еще сидя на траве. — Это была щека! — Это все равно считается! — Не считается! В щеку можно! Это дружеское! — Мы не друзья! — Ну тогда вражеский поцелуй в щеку! — Такого не бывает! — Теперь бывает! Я только что изобрел! Хёнджин издал какой-то утробный звук, среднее между рычанием и смехом, и со всей дури зарядил Чанбину кулаком в плечо. Удар был сильным. Чанбин повалился на траву, а когда поднял голову, Хёнджин уже нависал над ним, и в его глазах горело что-то дикое, паническое, совершенно не вязавшееся с их враждой. — Ты! — выдохнул он. — Ты… идиот! И бросился бежать. Чанбин, сам не зная почему, вскочил и побежал следом. Они неслись через все футбольное поле.Одноклассники, только что с интересом наблюдавшие за сценой у скамейки, теперь крутили головами, провожая их взглядами. — Со Чанбин, я тебя убью! — орал Хёнджин через плечо. — Не смей за мной бежать! — Тогда остановись! — кричал Чанбин. — И не убегай! Они добежали до края поля, и Хёнджин, видимо решив, что забегать на второй круг бессмысленно, резко затормозил. Чанбин врезался ему в спину, и они оба покатились по траве, сцепившись в клубок. Покатились, пихаясь и шипя друг на друга, пока не врезались в скамейку у кромки поля. Несколько секунд они лежали, тяжело дыша. Чанбин чувствовал, как колотится сердце Хёнджина, он прижимался спиной к его груди, и этот бешеный ритм передавался ему, как заразная болезнь. — Ты придурок, — выдохнул Хёнджин. — Ты сам начал, — ответил Чанбин. — Кто лег на мои колени? — Я устал. — Ага, конечно. Устал он. Они замолчали. Дыхание постепенно выравнивалось. Чанбин лежал на спине, глядя в небо. Хёнджин сидел на скамейке, к которой их принесла инерция, и смотрел в землю. Между ними было расстояние в локоть, но Чанбин чувствовал его каждой клеткой тела. — Зачем ты это сделал? — тихо спросил Хёнджин. — Что именно? — Ну… попытался… поцеловать. — Фу, я не пытался! — Чанбин рывком сел. — Это была шутка! Я думал, ты отшатнешься! Это должна была быть смешная сцена! — По твоему это было смешно? Повисла пауза. Хёнджин ковырял носком кроссовка траву. Чанбин смотрел на его профиль. — Почему не отшатнулся? — спросил Чанбин. — Не знаю, — Хёнджин пожал плечами. — Просто… не успел. — Врешь. — Ничего я не вру. — У тебя была целая секунда. Ты смотрел на меня и не двигался. Хёнджин резко повернулся, и их взгляды встретились. — А чего ты вообще полез целоваться? — спросил Хёнджин с вызовом. — Шутка, говоришь? А может, тебе просто хотелось? — Мне?! — Чанбин поперхнулся. — Мне не хотелось! — Тогда зачем? — Я же сказал — шутка! — Плохая шутка. — Нормальная шутка! Просто ты все испортил! — Я?! — Хёнджин вскочил со скамейки. — Я испортил?! — Да! Ты должен был отшатнуться! А ты замер как кролик перед удавом! — Я не кролик! — Ну да, ты принцесса! Забыл, простите ваше величество! Они стояли напротив друг друга, тяжело дыша. Искры между ними сыпались такие, что трава, кажется, начинала тлеть. — Ладно, — сказал наконец Хёнджин, отводя взгляд. — Забудем. Этого не было. — Чего именно? — уточнил Чанбин. — Того, что ты лежал на моих коленях? Или того, что я чуть не поцеловал тебя? — Всего. Всей этой дурацкой физкультуры. — Ага, как скажешь. Забудем. Они помолчали. Чанбин сел на скамейку, Хёнджин остался стоять. — Но ты лежал на моих коленях, — не удержался Чанбин. — Заткнись. — И ты явно хотел чтобы я тебя поцеловал. — Заткнись, Со Чанбин. Хёнджин резко развернулся и пошел прочь к зданию школы, к раздевалкам, к спасению от этого невозможного разговора. Чанбин смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри разливается что-то теплое, пузырящееся, как газировка. — Эй, принцесса! — крикнул он вдогонку. Хёнджин не обернулся, но шаг замедлил. — Как тебе мои губы? Хочешь повторить? Хёнджин на секунду замер. Потом, не оборачиваясь, показал ему средний палец через плечо и пошел дальше. Чанбин рассмеялся. Громко, свободно, запрокинув голову. Потому что это было настолько глупо, настолько по-дурацки, настолько нелепо, что оставалось только смеяться. Подошел Чонин, осторожно ступая боком. — Ты в порядке? — спросил он. — Мы видели погоню. — В полном, — ответил Чанбин, все еще улыбаясь. — Просто Хёнджин… он… — Он что? — Он невозможен, — Чанбин покачал головой. — Абсолютно невозможен. — Ты это говоришь с таким лицом, — заметил подошедший Сынмин, — будто это комплимент. Чанбин не ответил. Но улыбка с его лица не сходила до самого вечера.