От ненависти до... ну, ты понял

После того утра все изменилось. Не в один миг. Скорее, как снежный ком, который катится с горы и обрастает новыми слоями. Сначала были мелочи. Потом мелочи стали заметны им двоим. А потом заметили все. Они не объявляли об отношениях. Не выходили в центр школьного двора с мегафоном и не кричали: «Внимание, мы теперь вместе!». Но школа — это замкнутая экосистема, где слухи распространяются быстрее вирусов. А тут еще и участники событий вели себя… странно. Во-первых, они стали сидеть вместе на обеде. За одним столом, плечом к плечу. Чанбин приносил поднос с мясным ассорти, Хёнджин с чем-то изящным и овощным, и они обменивались кусками. Хёнджин критиковал жирность мяса, Чанбин ворчал, что «от твоей травы я не наемся», но оба продолжали есть друг у друга с тарелок, даже не замечая этого. — Ты видел? — прошептал Чонин Сынмину, когда в очередной раз стал свидетелем этого. — Он отдал ему свой кимпаб. Чанбин. Отдал. Еду. Добровольно. — Я вижу, — ответил Сынмин, не отрываясь от телефона. — И ты мне должен двадцать тысяч вон. Во-вторых, они стали ходить рядом. Если раньше их близость означала драку, то теперь это выглядело как… привычка. Как будто они настроились на одну скорость ходьбы. Чанбин, который обычно носился по школе как угорелый, теперь подстраивался под длинные шаги Хёнджина. Хёнджин, который обычно вышагивал как модель на подиуме, незаметно замедлялся, чтобы Чанбин успевал. В-третьих, и это было самым шокирующим, они иногда улыбались. Друг другу. Не скалились, не ухмылялись с вызовом, а именно улыбались! Уроки закончились, солнце клонилось к закату, и на улице было почти пусто — только редкие ученики пробегали мимо к воротам. Чанбин сидел на лавочке, в школьном дворе, закинув ногу на ногу, и ковырялся в телефоне. Хёнджин сидел рядом, вытянув длинные ноги, и смотрел в небо. — Давай музыку послушаем, — вдруг сказал Чанбин, доставая наушники. — У меня тут новый плейлист. Без диснеевских принцесс, кстати. — Обидно. Я уже привык. — К чему? К тому, что ты принцесса? — К диснеевским песням. Они были… неплохи. Чанбин уставился на него. — Хван Хёнджин, ты только что признался, что тебе нравятся диснеевские песни? — В твоей переработке мне нравится все. Чанбин покачал головой, но протянул ему один наушник. — Это твое? — спросил Хёнджин. — Нет. Это Jay Park. Мое я тебе тоже дам, но позже. Оно еще не готово. — Когда будет готово, я послушаю первым. — Почему ты? — Потому что я твой… — Хёнджин запнулся, и на его щеках проступил легкий румянец. — …парень. Наверное. Мы не обсуждали, но после того, что было… — Ты мой парень, — сказал Чанбин ровно. — И я твой. — Ладно, — Хёнджин кивнул и чуть расслабил плечи. — Тогда договорились. Они сидели в тишине, заполненной музыкой. Хёнджин говорил, что музыка Чанбина «ужасна, слишком много басов, у меня сейчас голова лопнет», но слушал внимательно, и его пальцы уже привычно отбивали ритм по колену Чанбина. — Знаешь, — вдруг сказал он, снимая наушник, — я никогда ни с кем не встречался по-настоящему. Ну, чтобы в всерьез. Чтобы… вот как сейчас. Хёнджин помолчал. Снял свой наушник и повернулся к Чанбину. — Я тоже, — тихо ответил он. — В Америке у меня была пара свиданий, но все заканчивалось на первом. Девушки говорили, что я холодный. Парни — что я высокомерный. Один сказал, что я «слишком красивый, чтобы быть настоящим», и сбежал прямо из кафе. Я думал, я просто… не создан для этого. Слишком колючий. — Ты колючий, — согласился Чанбин, и Хёнджин открыл рот, чтобы возмутиться, но Чанбин продолжил: — Как еж. Но ежей тоже любят. Кто-то же их заводит. — Ты завел меня как домашнее животное? — Нет. Ты сам завелся. Во всех смыслах. Они замолчали и переглянулись. А потом оба рассмеялись. Просто потому что это было смешно. И легко. И правильно. Чанбин взял его за руку. Его пальцы скользнули в ладонь Хёнджина и сомкнулись. Хёнджин вздрогнул, посмотрел на их переплетенные руки, но не отнял. Его длинные пальцы осторожно, неуверенно обхватили ладонь Чанбина в ответ. — Я хочу попробовать, — сказал Чанбин, глядя на их руки. — По-настоящему. С тобой. Со всеми этими дурацкими свиданиями. С ревностью. С ссорами из-за ерунды и примирениями. Хочу просыпаться в твоей дурацкой розовой постели и прятаться от твоих родителей. Хочу, чтобы ты критиковал мою стряпню и доедал до последней крошки. Хочу, чтобы ты спорил со мной о том, чей плейлист включать в машине. Хочу научить тебя готовить фондю. Короче, ты понял. У Хёнджина подозрительно заблестели глаза на самой границе ресниц. Но он быстро сморгнул и вздернул подбородок: — Ну, если ты так просишь… так и быть. Но учти. — Он начал загибать пальцы на свободной руке. — Я не готовлю. Вообще. Максимум — рамен из пакетика. Я не убираю. Я храплю по ночам. Я забираю себе все одеяло. И у меня аллергия на тупых. — Тогда как ты терпишь себя?.. Хёнджин пихнул его локтем в бок. Чанбин заржал и притянул его ближ. Хёнджин не сопротивлялся. Вместо этого он придвинулся, положил голову на плечо Чанбина и замер. — Эй, американец, — тихо сказал Чанбин. — М-м? — Я люблю тебя. Кажется. Хёнджин замер на его плече. Прошла секунда. Две. Три. — Ты «кажется» или ты любишь? — спросил он наконец. — Люблю. Без «кажется». — Тогда я тоже. Без «кажется». Чанбин сжал его руку сильнее. И солнце садилось за школьными корпусами, и наушники болтались на проводе. И жизнь шла своим чередом. Но для двоих бывших врагов, сидевших на лавочке с переплетенными пальцами, мир изменился навсегда.

Спустя пол года

— Клянусь, если ты еще раз назовешь меня «солнышком», я вылью тебе в рюкзак соевый соус. И не просто вылью, а подогрею его сначала. Чтобы запах въелся. — А что, «принцесса» уже не бесит? — Чанбин лениво растянулся на полу комнаты Хёнджина, закинув ноги на край кровати. — Бесит. Но это хотя бы звучит достойно. «Солнышко» — это для Феликса. А я не солнышко. Я гроза. — Ты мой личный ураган, — Чанбин едва успел увернуться от летящей в него подушки. Та пролетела над головой и врезалась в дверцу шкафа. — Ладно-ладно, больше не буду! Никаких «солнышек». Только «принцесса», договорились, американец? — Я сейчас вторую подушку кину. — Она под твоей головой. — Я встану и заберу. — Ммм… Ты слишком удобно лежишь. Хёнджин хотел возразить, но осознал, что действительно удобно лег, головой на животе Чанбина, вытянув длинные ноги на ковер, и вставать ему было категорически лень. Поэтому он просто пихнул Чанбина локтем и остался лежать. Они снова были в комнате Хёнджина. На этот раз Чанбин сидел здесь легально — в гостиной миссис Хван оставила для него отдельные тапочки с кошачьими ушками, а на холодильнике висела записка «Чанбин-и, если голодный — разогрей рамен, и если получится, то Хёнджина тоже покорми». Родители Хёнджина уже знали, что они встречаются. Миссис Хван была в полном восторге. «Такой вежливый мальчик! И родители хорошие! И с аллергией справился! Вы видели, как Камми на него реагирует? Собаки чувствуют хороших людей!» — щебетала она каждый раз, когда Чанбин заходил в гости. Мистер Хван поначалу хмурился, больше для вида, чем по-настоящему, но после того как Чанбин помог ему починить протекающий кран на кухне, сменил гнев на милость и даже пару раз звал его «сынок». Правда, тут же поправлялся на «Чанбин», но оба делали вид, что не заметили. Камми, кстати, перестала вызывать у Чанбина аллергию. Он прошел курс уколов. Мужественно терпел, хотя каждый раз после клиники ныл Хёнджину в сообщениях, что «медсестра опять попала в нерв». Теперь Чанбин мог чесать Камми пузо без последствий, и собака, кажется, любила его больше, чем хозяина. Когда они сидели на диване, Камми всегда запрыгивала именно к Чанбину на колени и требовала ласки. Хёнджин ревновал. Чанбин гордился. — Это была проверка, — заявил Хёнджин однажды, наблюдая, как Камми лижет Чанбину руку. — Если бы ты не смог ужиться с моей собакой, ничего бы не вышло. — Это манипуляция, — ответил Чанбин, почесывая Камми за ухом. — Ты манипулятор. — Я просто предусмотрительный. — Камми, ты слышала? Как же ты терпишь такого хозяина? Теперь, полгода спустя, они сидели на полу этой же комнаты, окруженные учебниками, конспектами и пустыми упаковками от рамена. Через месяц — выпускные экзамены. На столе громоздилась башня из пособий, которые никто не открывал, и ноутбук с зависшей вкладкой браузера. Хёнджин час назад искал «как перестать прокрастинировать», но закончил тем, что смотрел видео с танцующими собаками. — Ты уже решил, куда поступать? — спросил Хёнджин, перекатывая ручку между пальцами. Движение было машинальным, ловким — сказывались годы танцев. — В Сонгюнгван. Хочу на продюсирование. Хёнджин перестал крутить ручку. — Сонгюнгван? Серьезно? — А что? Слишком круто для меня? Думаешь, не потяну? — Нет, я… — Хёнджин запнулся. На его лице промелькнуло странное выражение. Не то удивление, не то радость, которую он пытался спрятать. — Я просто… я тоже туда подаю. На хореографа. Чанбин приподнялся на локтях и уставился на него. — Ты же говорил, что бросил, потому что «скучно». — Я соврал, — Хёнджин пожал плечами, но кончики его ушей порозовели. — Это единственное, что мне никогда не было скучно. Единственное, где я чувствовал… не знаю. Что я настоящий. Не новенький, не «ах, какой красивый», не «сын родителей-карьеристов». Просто я. Двигаюсь, и все остальное исчезает. — Почему ты не сказал раньше? — Потому что тогда ты меня бесил, — Хёнджин хмыкнул. — Я не хотел, чтобы ты знал что-то настоящее обо мне. — А сейчас? — А сейчас ты все равно уже знаешь все. — Хёнджин скорчил гримасу, как будто признание давалось ему физически больно. — Ты знаешь, как я выгляжу с утра, пока не умылся. Ты знаешь, что я плачу над грустными фильмами. Скрывать больше нечего. Чанбин смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается знакомое тепло, которое появлялось каждый раз, когда Хёнджин приоткрывал очередную дверь в свою душу. Сначала это были щелочки. Теперь двери стояли нараспашку. Чанбин повернул голову и поцеловал его в макушку. Волосы пахли все той же лавандой — теперь он знал, что это шампунь, которым Хёнджин пользовался с четырнадцати лет и который отказывался менять. — Я люблю тебя. — сказал Хёнджин тихо, почти про себя. Сердце Чанбина пропустило удар. Они ни разу еще не говорили этих слов вслух — не после того раза на лавочке, когда оба признались, но как-то неуверенно, с оговорками. Все обходилось язвительностью и подколами, которые заменяли им признания. «Ты невыносимый» означало «я скучаю». «Твой плейлист ужасен» означало «поставь его еще раз». «От тебя пахнет кимчи» означало «дай кусочек». Но сейчас прозвучало оно — просто и честно. Без прикрытия. Без шуток. — Я тоже тебя люблю, — ответил Чанбин, сжимая его руку. — Даже несмотря на то, что ты храпишь. — Я НЕ ХРАПЛЮ! — Храпишь, храпишь. Как маленький трактор. У меня есть запись. — У тебя нет записи! — Есть. Я сделал ее в первую ночь. Думал, буду шантажировать. Но теперь это просто мой любимый трек в плейлисте. — Со Чанбин, я тебя сейчас ударю. — Бей. Я все равно тебя не отпущу. Хёнджин замахнулся подушкой, но вместо удара просто уронил ее и прижался ближе. Тихо тикали часы на тумбочке. Камми посапывала во сне. За окном весна вступала в свои права, и вишневые деревья вдоль улицы уже начинали цвести. На полу валялись учебники, которые они так и не открыли. В ноутбуке досматривался фильм, но никто не следил за сюжетом. Они прошли путь от незнакомцев к врагам. От врагов — к непонятно кому. От непонятно кого — к возлюбленным. И хотя оба знали, что впереди еще куча всего: экзамены, универ, переезды, ссоры из-за ерунды и примирения, — это не пугало. У них была розовая постель с пластиковыми звездами. Был плюшевый единорог по имени Принц Пушистые Ноздри. Был старый туалет на третьем этаже, где все началось. Был целый список того, что нужно попробовать, — от совместного фондю до поездки в Сан-Франциско. И была эта минута. Тихая. Теплая. Их. — Эй, хомяк, — прошептал Хёнджин. — М-м? — У тебя все еще воняет изо рта. Чанбин фыркнул и притянул его ближе. Потому что на языке Хёнджина это значило — «поцелуй меня сейчас же или я умру». И то, что началось когда-то с прикосновения к волосам в пустом коридоре, продолжалось сейчас, в розовой комнате, под пластиковыми звездами, с собакой в ногах и целым миром впереди.