От ненависти до... ну, ты понял

Чанбин проснулся от того, что в лицо ему светило солнце. Он поморщился, попытался перевернуться на другой бок и не смог. Что-то придавило его руку. Что-то тяжелое и теплое. Он разлепил глаза. Розовые простыни. Розовые обои с едва заметным цветочным узором. Пластиковые звезды на потолке, которые теперь выглядели просто как блеклые наклейки. На тумбочке фотография в рамке. Рядом с фотографией плюшевый единорог, аккуратно посаженный на подушку. Он смотрел прямо на Чанбина стеклянными глазами, и в его взгляде читался немой укор. Чанбин медленно, стараясь не разбудить, повернул голову. Рядом, раскинувшись звездой и занимая примерно три четверти кровати, спал Хван Хёнджин. Одеяло сползло до пояса, открывая бледную спину с выступающими позвонками и острыми лопатками. Его волосы, отросшие и растрепанные, разметались по подушке, как чернильное пятно. На щеке розовый отпечаток подушки. Губы чуть приоткрыты, и во сне он тихо, едва слышно причмокивал. Никакой надменности. Никакого высокомерия. Просто длинный, тощий, до абсурда уязвимый парень, который во сне выглядел младше на пару лет. Чанбин лежал и смотрел на него. И по мере того, как просыпался, до него доходили две вещи. Первая: у него все болит. Спина, плечи, бедра — в хорошем смысле. На плечах, куда ночью впивались чужие пальцы, уже наливались синяки. На шее, кажется, засос. Чанбин потрогал это место и поморщился. Придется замазывать или ходить с высоким воротом. Вторая вещь была страшнее. Она накрыла его не сразу. Постепенно, когда он смотрел на дурацкий отпечаток подушки на чужой щеке, на спутанные волосы, на родинку за ухом, которую он наконец-то поцеловал прошлой ночью. Он, кажется, по уши влюблен. В этого невозможного. Язвительного. Прекрасного придурка, который храпит во сне и занимает всю кровать. — Ох, — тихо сказал Чанбин в потолок. — Вот я попал. Хёнджин завозился. Его веки дрогнули, ресницы затрепетали. Он приоткрыл один глаз и уставился на Чанбина. Замер. Моргнул. Открыл второй глаз. В следующую секунду он рывком сел, натягивая одеяло до самого подбородка. Движение было таким резким, что единорог на подушке покачнулся и упал мордочкой вниз. — Что ты делаешь в моей кровати?! — голос Хёнджина прозвучал выше обычного на пол-октавы. — Доброе утро, принцесса, — Чанбин лениво перевернулся на спину и закинул руки за голову. — Неплохо выглядишь. Особенно вот это. — Он указал на свою щеку, зеркально повторяя розовый след. — Тебе идет. Хёнджин схватился за щеку, нащупал отпечаток и покраснел. От кончиков ушей до шеи, одной сплошной волной. — Я серьезно! Как ты здесь оказался?! — Я не очень хорошо помню детали… — нарочито задумчиво начал Чанбин, — но ты постоянно повторял «еще, еще… Бинни еще…». Хёнджин застонал и уткнулся лицом в ладони. Одеяло соскользнуло, и он тут же подхватил его, прижимая к груди, как щит. — Это ничего не значит, — пробормотал он в ладони. — Мы просто… у нас был стресс после фестиваля. Это был долгий день. Это физиология. Чистая физиология. — О, опять «физиология», — Чанбин лениво потянулся, и его суставы хрустнули. — Хватит обманываться. Хёнджин открыл рот, чтобы возразить, но слов не нашлось. Он сидел на кровати, красный, взлохмаченный, прижимающий одеяло к груди, и был до абсурда прекрасен в своем замешательстве. — Это… сложно, — выдавил он наконец. — Что именно? То, что я тебе нравлюсь? Или то, что ты сам себе боишься в этом признаться? — Я не боюсь! — Тогда признайся. — Это ты признайся! — Ты так мило спишь. Хёнджин запустил в него подушкой. — Ладно, — сказал он, отсмеявшись, и сел. Теперь они сидели лицом к лицу на розовых простынях, оба без рубашек, и утреннее солнце падало на них через незашторенное окно. — Хватит притворяться. Он протянул руку и мягко взял Хёнджина за подбородок, заставляя посмотреть в глаза. — Слушай сюда, принцесса. Ты мне нравишься, — сказал Чанбин ровно. — Не как враг. Не как партнер по «снятию стресса». Не как противник. А как человек. Ты бесишь меня до чертиков. У тебя отвратительный характер и мания величия. Но ты мне нравишься. Сильно. Так сильно, что я сам от себя в шоке. Хёнджин выдохнул. Тихо, с присвистом, как будто держал воздух в легких последние полчаса. — Ты это серьезно? — прошептал он. — Абсолютно. — Ты не разыгрываешь меня? — Нет. — Это не новая подстава? — Хёнджин. Я сижу голый в твоей постели. С засосом на шее, который ты мне вчера поставил. Какая, к черту, подстава? Хёнджин опустил взгляд на его шею, увидел синяк размером с монету и уголок его губ дрогнул. — Я тоже, — сказал он. — Ты мне тоже нравишься. С первого дня. Чанбин моргнул. — С первого? — Да. Когда ты подошел и тронул мои волосы. Я поэтому и подстригся. Не чтобы тебя позлить. Вернее, чтобы позлить — но не поэтому. Я испугался. — Чего? — Что ты просто играешь. Что тебе все равно. Что ты подходишь так ко всем новеньким и забываешь на следующий день. — Хёнджин говорил быстро, глотая слова. — Я думал, ты как все. Что ты подкатываешь из скуки. А я… я не хотел быть тем, кого забывают. Я привык быть один, но я не привык, когда кто-то врывается и… и… — И? — И остается, — выдохнул Хёнджин. — Я не знал, что с этим делать. Чанбин долго смотрел на него, потом снова потянулся и взял лицо Хёнджина в ладони, теперь уже обеими руками. — Я не все, — сказал он. — Я особенный. — Невыносимый ты. — Это тоже. Хёнджин прерывисто вздохнул и уткнулся лбом в плечо Чанбину. Его пальцы сами обвились вокруг его талии, и он прижался ближе. Чанбин осторожно обнял его, будто тот мог рассыпаться от неосторожного движения. — Придурок, — пробормотал Хёнджин в его плечо. — От придурка слышу. — Три месяца. Мы потеряли три месяца. — Мы ничего не потеряли. Мы просто шли к этому медленно. Очень медленно. Как два тормоза. — Ты тормоз. Я нет. Они сидели обнявшись, когда в дверь неожиданно постучали. Три бодрых удара костяшками по дереву. — Мальчики! — раздался голос миссис Хван. — Завтрак! Хёнджин, я вошла бы, но помню прошлый раз, поэтому просто говорю через дверь! У нас яичница и тосты! Чанбин, ты ведь еще здесь? Я видела твои кроссовки в прихожей! Приятного аппетита! Шаги удалились. Тишина. Чанбина прошиб холодный пот. По спине побежали мурашки, а сердце ухнуло куда-то в район пяток. Он отчетливо представил, как сейчас выходит на кухню с растрепанными волосами, в мятой вчерашней рубашке и с засосом на шее, а там сидит мистер Хван и встречает его сердитым взглядом. И вот Чанбин уже в могиле. — Я не могу, — прошептал Чанбин, вцепляясь в край одеяла. — Я не могу сейчас выйти к твоим родителям. Я не готов. У меня вид, как будто я… ну, ты понял. Хёнджин, напротив, казался на удивление спокойным. Он сидел, все еще прижимая одеяло к груди, но на его лице не было паники. — Расслабься, — сказал он с ноткой привычной надменности. — Мои родители не церберы. Они деликатные. Если мы не выйдем, они не будут вламываться. Мама слишком хорошо воспитана, чтобы заходить без стука. Мы просто подождем, пока они позавтракают и уедут. — А если они не уедут? — Чанбин нервно оглядел комнату в поисках путей отступления. — Если они решат, что сегодня идеальный день для семейного позднего завтрака? С тостами, яичницей и расспросами? Твоя мама… Она захочет поговорить. О жизни. О школе. О наших с тобой «отношениях». — Она не будет. Сегодня у них запись в клинике твоего отца. Они уедут. Мы просто пересидим. Чанбин выдохнул. Логика была железной. Он почти расслабился, как вдруг в голову пришла еще одна, куда более страшная мысль. — Слушай… — начал он медленно, и его глаза расширились. — А во сколько твои родители вообще вчера вернулись? Хёнджин нахмурился. — Не знаю. Поздно. Я не слышал. А что? — Ну… — Чанбин замялся, и его щеки начали предательски краснеть. — Просто… когда мы… вчера… ты был довольно… громким. Хёнджин замер. Его лицо, только что спокойное, начало стремительно меняться. Сначала на нем отразилось непонимание. Потом — осознание. Потом — ужас. — Что? — прошептал он. — Ты стонал, — сказал Чанбин, отводя глаза. — Довольно громко. И… ну, говорил разные вещи. И я тоже, наверное. И если твои родители вернулись, пока мы… они могли… — Нет, — перебил его Хёнджин. Его голос прозвучал глухо. — Я просто спрашиваю. Ты не помнишь, во сколько они… — Нет. Нет, нет, нет. — Хёнджин закрыл лицо ладонями, и его уши запылали таким ярким алым, что, казалось, ими можно было поджигать бумагу. — Нет. Этого не может быть. Они не могли. Они же были в штатах. Почему они вообще вернулись так рано? Нет. Должно быть утром прилетели. — Ты уверен? — тихо спросил Чанбин. Хёнджин отнял ладони от лица и уставился на него расширенными глазами. В них читался такой глубокий, такой всепоглощающий стыд, что Чанбину на секунду стало его жаль. — Я не помню, — прошептал он. — Я не помню, во сколько они вернулись. А если… а если они слышали? Если они слышали все? Меня? Как я… Он осекся и снова спрятал лицо в ладонях, издав сдавленный стон. — Я не смогу больше смотреть им в глаза, — пробормотал он. — Никогда. Мама знает, что ты здесь. Если она еще и слышала… я не выйду из комнаты. Я останусь здесь навсегда. Чанбин посмотрел на него, на приоткрытое окно, на лужайку перед домом Хванов — и принял решение. — Одевайся, — сказал он, соскакивая с кровати и хватая джинсы. — Что? — Мы уходим. Через окно. Сейчас. — Через… окно? — Хёнджин отнял ладони от лица. — Ты серьезно? — Абсолютно. — Чанбин уже натягивал рубашку, не застегивая пуговицы. — Мы вылезем, обойдем дом и сделаем вид, что только что встретились на улице. Ты скажешь, что я пришел к завтраку, как приглашали. Все будет выглядеть прилично. Никто не узнает, что я здесь ночевал. — Но… твои кроссовки в прихожей, — слабо возразил Хёнджин. — Плевать. Придумаем что-нибудь потом. Главное убраться отсюда до того, как твои родители решат проверить, почему мы не выходим. Хёнджин смотрел на него секунду. Потом вдруг решительно откинул одеяло, схватил с пола домашние штаны и футболку и начал одеваться с той же скоростью, что и Чанбин. Его лицо все еще горело, но теперь к стыду примешался азарт. Как перед очередной пакостью. — Я полезу первый, — сказал Чанбин, распахивая окно пошире. В лицо пахнуло свежим утренним воздухом. — Почему ты первый? — Потому что я предложил. И потому что смогу тебя поймать, если что. — Какой ты сегодня милый. — смущенно улыбнулся Хёнджин. Чанбин перекинул ноги через подоконник, на секунду задержался и посмотрел на Хёнджина. — Если что, я тебя люблю, — сказал он. — Даже если твои родители слышали все, включая тот момент, когда ты… — ЗАМОЛЧИ! — заорал Хёнджин, пихая его в спину. Чанбин, смеясь, спрыгнул на траву. Приземлился удачно, чуть пошатнулся, устоял на ногах. Сверху свесилась голова Хёнджина. Красная, взлохмаченная, с горящими глазами. — Ты в порядке? — прошипел он. — В полном. Прыгай. Хёнджин перекинул длинные ноги через подоконник, ловко спрыгнул и приземлился рядом, куда грациознее, чем Чанбин. На секунду они замерли под окном и прислушались. Из кухни доносился отдаленный голос миссис Хван, что-то напевавшей под радио. Мистер Хван, кажется, гремел посудой. — Они не слышали нас, — выдохнул Чанбин. — Кажется, нет. Они на цыпочках обошли дом, вышли к калитке, и только там, на безопасном расстоянии от кухонных окон, Чанбин позволил себе выдохнуть. — Ну что, — сказал он, поправляя незастегнутую рубашку, — прогулка перед завтраком была отличной, правда? — Я тебя ненавижу, — ответил Хёнджин, но в его голосе не было ни капли яда. Только облегчение. И что-то ещё, очень похожее на благодарность. — Конечно, принцесса. А теперь иди, переоденься во что-нибудь приличное и возвращайся. И сделай вид, что я только что пришел. С кроссовками придумай что-нибудь сам. Это твоя часть операции. — А ты куда? — Я подожду за углом пять минут и позвоню в дверь. Как приличный гость. Хёнджин покачал головой, но не выдержал и улыбнулся. Быстро, смущенно, и от этой улыбки у Чанбина внутри все перевернулось. — Ладно, — сказал Хёнджин. — Пять минут. Не опаздывай. И скрылся за дверью. Чанбин остался стоять у калитки, глядя на закрывшуюся дверь. Утреннее солнце припекало затылок. Рубашка была мятой, в джинсах застряла травинка, на шее горел засос, который мама Хёнджина наверняка заметит. Это была самая безумная, самая унизительная, самая восхитительная суббота в его жизни. Он посмотрел на часы. Осталось три минуты. — Вот я попал, — повторил он задирая голову к небу и расплываясь в самой дурацкой, счастливой улыбке.