Милашка Хани: Сердце против Когтя

Кафе "Вдох" встретило их привычным тёплым светом, но не покоем. Покой, казалось, остался где-то далеко — на школьной крыше, в том коротком вечере, где ветер был прохладным, город не казался ловушкой, а рука Влада, лежащая в руке Хани, не вызывала тревоги. Тогда сердце внутри неё откликалось ровно, будто впервые училось звучать не от страха. Теперь всё было иначе. Старый грузовик остановился у переулка с тяжёлым вздохом мотора. Макс ещё несколько секунд сидел за рулём, сжав руки так крепко, будто отпускать его после остановки было опаснее, чем вести. Нацуко первой открыла дверь, но не вышла сразу. Она посмотрела на кафе, потом на тёмную улицу, потом на Влада, которого Хани поддерживала в кузове. — Мы правда выбрались? — спросила она тихо. Макс выключил двигатель. — Пока да. — «Пока» звучит ужасно. — Зато честно. Влад попытался улыбнуться, но вышло устало и криво. — Макс обычно именно так и утешает. После его слов начинаешь ценить молчание. — Ты сейчас не в том положении, чтобы оценивать мою манеру общения, — ответил Макс, выбираясь из кабины. — А в каком положении я сейчас? — В положении человека, которого я собираюсь отнести внутрь, если он решит упасть. — Я бы предпочёл войти сам. Хани посмотрела на него. — Ты едва стоишь. — Но стою же. — Влад. Он вздохнул. — Хорошо. Стою с художественными преувеличениями. Нацуко нервно фыркнула, почти рассмеявшись, и тут же прикрыла рот ладонью, будто поняв, что смех был неуместен после всего, что произошло. Но Хани поняла: им всем нужен был этот маленький смешок. Что-то человеческое, не принадлежащее Когтю Пантеры. Они вошли в кафе. Внутри пахло деревом, старым кофе и холодным металлом от приборов в подвале. Лампа над стойкой горела ровно, будто ничего не знала о базе, о Силкен, о камере, в которой держали Влада, и о красном свете, от которого ещё болели глаза. Хани помогла Владу сесть за стол. Он опустился на стул слишком резко, поморщился и тут же сделал вид, что просто так задумал. — Я видела, — сказала Хани. — Что? — Что тебе больно. — Я надеялся, что выглядел мужественно. — Ты выглядел так, будто собираешься спорить с собственными ногами. — И почти победил. Макс поставил трость у стены и тяжело сел напротив. — Ты не победил. Твои ноги просто устали спорить. Нацуко уже доставала из шкафчика аптечку, которую Влад всегда держал там «на всякий случай». Сейчас этот всякий случай был настолько очевиден, что никто не стал шутить. Хани разложила бинты, антисептик, чистые салфетки. Её движения были точными, но внутри всё ещё дрожало. Не руки — нет. Руки она контролировала. Дрожало глубже: в сердце, в памяти, в том месте, где страх за Влада ещё не успел стать прошлым. — Сначала запястья, — сказала она. Влад послушно протянул руки. На коже остались красные следы от стяжек, местами содранные до крови. Хани задержала взгляд на этих отметинах, и внутри неё снова вспыхнуло то же чувство, что на базе, когда Силкен включила синий свет в камере. Боль Влада. Её реакция. Экран, на котором чужие приборы превращали живое чувство в график. Она сжала салфетку чуть сильнее. Влад заметил. — Хани. — Что? — Ты сейчас смотришь на мои руки так, будто собираешься лично найти каждую стяжку и отомстить ей. — Если бы стяжки были живыми, я бы над этим подумала. — Хорошо, что они не живые. У нас и так список врагов переполнен. Она подняла на него глаза. Влад уже не улыбался. — Я в порядке, — сказал он мягче. — Нет. — Ну... относительно. — Тоже нет. — Жив. Хани замолчала. Вот это было правдой. Он жив. Она опустила взгляд и стала обрабатывать раны. — Жив, — повторила она тише. — Но они до тебя добрались. — Хани, они добрались бы до меня рано или поздно. — Не говори так спокойно. — Дело не в моём тоне. Просто... после сегодняшнего мне кажется, что если мы будем делать вид, будто меня можно спрятать от всего этого, мы проиграем ещё быстрее. Макс посмотрел на него внимательно. — Ты наконец начал говорить разумные вещи. Видимо, похищение всё-таки что-то лечит. — Спасибо, Макс. Очень тёплая семейная поддержка. — Не за что. Нацуко поставила на стол чашку воды. — Вы двое всегда так разговариваете? Влад и Макс одновременно ответили: — Да. Потом посмотрели друг на друга. Нацуко покачала головой. — Понятно. Это наследственное. Хани почти улыбнулась, но улыбка быстро исчезла. Она заканчивала бинтовать запястье Влада, когда амулет под её воротником вдруг стал горячим. Не тёплым. Горячим. Хани резко выпрямилась. Влад заметил мгновенно. — Что? Она коснулась груди. Амулет вспыхнул под тканью слабым, но резким светом, будто внутри него кто-то на секунду открыл маленькую дверь. Макс поднялся. — Это из-за базы? — Не знаю. Хани достала амулет наружу. Старинный металл потемнел по краям. Трещина, которая раньше едва виднелась, стала глубже. Она прошла тонкой линией по поверхности, как след от удара, который никто не наносил. Нацуко отступила на шаг. — Он должен так светиться? — Нет, — сказала Хани. Влад осторожно потянулся к ней здоровой рукой, но не коснулся. — Хани, ты бледнеешь. Амулет снова вспыхнул. И в этот раз свет ударил не наружу, а внутрь. Хани услышала голос. Не Силкен. Не отца. Сначала это был просто шум — как плёнка, которую перематывают слишком быстро. Потом появились обрывки: — ...уровень доступа подтверждён... — ...проект Сердце... — ...если активируется через доверие... — ...память откроется... Хани шагнула назад. Стул упал. — Хани! — Влад попытался подняться, но едва не рухнул сам. Макс успел подхватить его за плечо. — Сиди! — Отпусти! — Сядь, пока сам не упал! Хани уже не слышала отчётливо их голосов. Кафе исчезало. Стены растягивались, свет лампы превращался в белое сияние лаборатории. Запах кофе сменился запахом озона, металла и неестественно чистого воздуха, который всегда был в нижнем секторе отцовской лаборатории. Амулет в её ладони издал короткий щелчок. Трещина раскрылась. Одна маленькая деталь — тонкая металлическая пластина — выпала на пол. И Хани провалилась... не в собственную память. Это было другое. Не её воспоминание — она не могла помнить то, что происходило до её пробуждения. Скорее архив, оставленный отцом внутри амулета. Запись, которую сердце внутри неё теперь переводило не в схемы и слова, а в живую сцену. Она не вспоминала. Она смотрела. И всё же боль от увиденного была такой, будто это происходило с ней. Белая дверь снова была перед ней. Та самая. Без ручки. С табличкой, слова на которой раньше будто дрожали, расплываясь, но теперь были чёткими: «Проект Сердце». Хани стояла в коридоре лаборатории — но не телом. Она сразу поняла это. На ней не было ни школьной формы, ни боевого костюма. Она видела себя такой, какой могла бы быть в самых ранних воспоминаниях, но это был не настоящий образ. Так архив пытался дать ей форму, чтобы она могла пройти через запись и понять её. Она была не Милашкой Хани. Не оружием. Не воином. Дочерью доктора Кисараги. За дверью слышались голоса. Один — отца. Другой — незнакомый. Женский. Спокойный, низкий, неприятно мягкий. — Вы слишком далеко зашли, доктор, — сказала женщина. — Трансформационная система уже сама по себе бесценна. Но вы решили дать ей выбор. — Не я, — ответил доктор Кисараги. — Хани не система. — Вы правда в это верите? — Я это знаю. Хани медленно приблизилась к двери. Она не помнила этого раньше. Или ей не позволяли помнить. Голоса продолжались. — Коготь Пантеры не оставит вас в покое, — сказала женщина. — Вы ведь понимаете? Если сердце работает так, как вы утверждаете, оно станет ключом к новому типу управления. — Нет. — Нет? — Сердце не создано для управления. — Любой механизм создан для того, чтобы им управляли. — Тогда это не механизм. Пауза. Потом женский голос стал холоднее: — Вы говорите о ней как о ребёнке. — Она и есть мой ребёнок. Хани прижала руку к двери. Внутри груди что-то заболело. Не физически. Глубже. — Тогда вы совершаете ошибку, — сказала женщина. — Дети растут. Выбирают. Предают. Боятся. Любят. Всё это делает их непредсказуемыми. — Именно поэтому она должна иметь право быть собой. — А если она выберет не вас? Доктор Кисараги молчал долго. Когда ответил, голос его стал тише: — Значит, я создал её правильно. Свет дрогнул. Дверь открылась сама. Хани увидела комнату. В центре стояла капсула, внутри которой пульсировал тот самый светящийся элемент. Сердце. Не орган, не простая деталь, не батарея. Узел памяти, выбора, эмоций и защиты личности. То, что должно было удержать её от превращения в чужое оружие. Рядом стоял доктор Кисараги. Моложе, чем в последнем сохранившемся воспоминании. Уставший, но твёрдый. Перед ним — женщина в тёмном костюме. Лицо скрыто тенью, но Хани увидела на её руке кольцо с тремя острыми линиями. Знак Когтя Пантеры. — Вы не понимаете, что делаете, — сказала женщина. — Сердце будет реагировать на привязанность. На страх. На боль. На любовь. Это прекрасный канал доступа. — Только если смотреть на чувства как на слабость. — А разве нет? Доктор Кисараги посмотрел прямо на неё. — Нет. Слабость — это сила, которая не умеет остановиться. Женщина медленно улыбнулась. — Красиво. Бесполезно, но красиво. Она повернулась к капсуле. — Если она однажды встретит того, на кого сердце откликнется сильнее всего, вы уже не сможете защитить её. — Возможно. — И всё равно оставите так? — Да. — Почему? Доктор Кисараги положил руку на стекло капсулы. — Потому что любовь, которую нельзя выбрать, ничего не стоит. Хани закрыла глаза. Слово ударило тихо, но сильно. Любовь. Не как песня. Не как красивый финал. А как риск, который отец встроил в самую глубину её существования, потому что иначе она была бы только оружием. Женщина подошла ближе к доктору. — Тогда мы найдём этот отклик. Когда-нибудь. И через него откроем всё. — Вы найдёте только то, что Хани сама позволит открыть. — Вы слишком верите в неё. Доктор Кисараги ответил без колебания: — Да. Комната вспыхнула белым светом. Видение оборвалось. Хани открыла глаза уже в кафе. Но не полностью. Реальность держалась слабо. Она стояла посреди зала, амулет в руке, а вокруг неё дрожали тонкие световые линии, похожие на остатки лабораторной схемы. На полу лежала выпавшая пластина. Трещина на амулете стала шире. Влад стоял рядом, хотя Макс явно пытался удержать его на месте. — Хани, смотри на меня. Она повернула голову. Голос Влада был усталым, сорванным, но живым. — Ты в кафе. Мы вернулись. Ты не там. — Я видела её, — прошептала Хани. — Кого? — Женщину. До Силкен. До нападения. Коготь Пантеры уже был в лаборатории. Они знали о сердце. Макс медленно поднял с пола металлическую пластину, но не стал трогать голыми руками — подцепил её краем салфетки. — Это выпало из амулета? Хани кивнула. Пластина была тонкой, почти как лепесток. На одной стороне — микроскопические линии схемы. На другой — едва заметная гравировка. Влад наклонился, щурясь. — Там что-то написано. Хани взяла пластину. Слова были нанесены мелким шрифтом, но она прочитала их сразу. «Если память проснётся через боль — остановись. Если через доверие — слушай». Нацуко тихо сказала: — Это от твоего отца? Хани не ответила. Но знала — да. Влад посмотрел на неё. — Через доверие. Это про то, что произошло на крыше? И сегодня? Хани сжала пластину. — Возможно. Сердце открыло следующий уровень не из-за страха. Не когда тебя ранили. Не когда похитили. А когда я выбрала не сорваться. — На базе? — Да. И раньше. На крыше. Влад опустил взгляд. — Значит, Силкен получила то, что хотела. Хани резко подняла глаза. — Не всё. — Но что-то получила. Она хотела возразить. Не смогла. Макс положил трость на край стола и устало провёл рукой по лицу. — Тогда нам нужно понять, что именно открылось. — Нет, — сказал Влад неожиданно резко. Все посмотрели на него. Он сидел бледный, с перебинтованными руками, но смотрел прямо на Хани. — Не сейчас. — Влад, — начала она. — Нет. Ты только что провалилась в видение прошлого, амулет треснул, мы час назад вытащили меня из базы, где из меня хотели сделать... не знаю, что именно, но точно ничего хорошего. И ты сейчас опять хочешь понять всё сразу. Хани замолчала. Он говорил не зло. Но твёрдо. — Я должна знать. — Да. Но не ценой того, что ты снова упадёшь посреди кафе. — Если это поможет остановить Коготь Пантеры— — Хани. В его голосе было что-то, что остановило её, прозвучав сильнее приказа. Он поднялся медленно, с явным усилием. На этот раз Макс его не остановил. Влад подошёл к ней на один шаг. — Я знаю, как это выглядит, когда человек пытается искупить всё сразу. Очень хорошо знаю. Я сам сегодня побежал в ловушку, потому что внутри меня всё ещё сидит тот мальчишка из подвала. И знаешь что? Он не стал смелее от того, что я нарушил обещание. Хани смотрела на него. — Ты думаешь, я тоже пытаюсь искупить? — Я думаю, ты пытаешься успеть раньше, чем тебе снова сделают больно. И это понятно. Но это не значит, что нужно позволять им задавать темп. Она опустила глаза на амулет. Трещина на нём выглядела как рана. — Он ломается. — Тогда мы будем осторожнее. — А если следующее видение исчезнет, не успев открыться? — Значит, будем искать другой способ. — А если другого нет? Влад ответил не сразу. Потом сказал тихо: — Тогда всё равно тебе не надо ломать себя, чтобы спасти память о нём. Хани не смогла ответить. Потому что это было слишком близко к правде. Отец спрятал память о себе, о прошлом в амулете. Коготь Пантеры хотел открыть её насильно. А Хани сама была готова разорвать себя изнутри, лишь бы успеть узнать всё первой. В кафе стало тихо. Нацуко отвернулась к окну, делая вид, что проверяет улицу, хотя на самом деле просто давала им пространство. Макс молча взял со стола стакан воды и поставил его ближе к Владу. Влад не сел. Хани смотрела на амулет. — Я видела, как отец говорил с женщиной из Когтя Пантеры, — сказала она наконец. — Она сказала, что если сердце откликнется на кого-то сильнее всего, они найдут через это доступ. Влад сглотнул. — На кого-то вроде меня. — Да. — И что сказал твой отец? Хани подняла глаза. — Что они найдут только то, что я сама позволю открыть. Влад долго молчал. Потом чуть выдохнул. — Мне нравится твой отец. — Ты его не знал. — Всё равно нравится. — Почему? — Потому что даже в секретной лаборатории, под угрозой тайной организации, он всё равно умудрился верить в тебя больше, чем все остальные тебя боялись. Хани почувствовала, как внутри что-то болезненно смягчилось. — Иногда я злюсь на него, — призналась она вдруг. Влад не удивился. — За что? — За то, что он скрыл так много. За то, что оставил мне амулет, но не оставил себя. За то, что теперь каждое его слово приходит как загадка, которую нужно разгадать, пока кто-то пытается убить нас. Её голос дрогнул. — И за то, что я всё равно скучаю по нему так сильно, будто это может что-то изменить. Влад стоял рядом. Не трогал её. Не спешил утешить красивой фразой. — Я думаю, можно злиться и скучать одновременно, — сказал он. — Это, наверное, даже честнее. Хани посмотрела на него. — Ты очень устал. — Да. — И всё равно говоришь умные вещи. — Сам удивлён. Нацуко тихо фыркнула у окна. Макс закрыл глаза, будто просил у потолка терпения. Хани впервые за вечер улыбнулась. Очень слабо. Но по-настоящему. Позднее, когда раны были обработаны, двери проверены, окна закрыты, а Нацуко наконец согласилась уйти домой с обещанием сразу позвонить, если увидит что-то странное, кафе стало тише. Макс остался внизу, у карты, но видно было, что усталость почти победила его. Влад сидел на диване у стены, закутанный в старое одеяло, которое нашёл в кладовой. Он пытался не заснуть, потому что, по его словам, «если я усну, вы все начнёте обсуждать важное без меня». Хани сидела рядом, держа амулет на ладони. Она не активировала его. Не пыталась снова вызвать архив воспоминаний отца. Просто смотрела. Трещина была заметной. Амулет будто стал более легким и хрупким, чем раньше. Как будто после долгих лет молчания он наконец заговорил — и сам испугался собственного голоса. — Ты всё ещё думаешь о той женщине? — спросил Влад. Хани кивнула. — Она была до Силкен. Возможно, выше по рангу. Возможно, та, кто начал охоту за сердцем. — Ты видела лицо? — Нет. Только кольцо со знаком. — Три когтя? — Да. Влад помолчал. — Значит, Силкен не первая, кто охотится за тобой. — Нет. — И не последняя. Хани посмотрела на него. — Ты умеешь утешать почти как Макс. — У нас семейный талант. — Очень сомнительный. — Зато стабильный. Она покачала головой, но внутри стало немного легче. Влад потянулся к стакану воды, поморщился и замер. — Рука? — Да. Хани взяла стакан и подала ему. Он принял его, но посмотрел на неё чуть виновато. — Я не хотел снова быть тем, о ком надо заботиться. — А я не хотела снова быть той, кто не умеет принимать помощь. — Получается, у нас обоих сложный вечер. — Очень. Он сделал глоток. — Хани. — Да? — Когда ты увидела это видение... там было что-то про меня? Она поняла, что он на самом деле спрашивает. Не о себе. О том, стал ли он причиной опасности. — Там было про сердце, — сказала она. — И про человека, на которого оно однажды может откликнуться. Но это не значит, что всё было заранее решено. — А если значит? — Нет. Она сказала это твёрдо. Влад поднял глаза. — Почему ты так уверена? Хани посмотрела на амулет, потом на него. — Потому что если бы всё было заранее решено, мне не было бы так страшно выбирать. Он долго смотрел на неё. — Это звучит красиво. И немного ужасно. — Правда часто так звучит. — Силкен была бы довольна формулировкой. — Не сравнивай меня с Силкен. — Никогда. Она увидела, как он устал, и мягче сказала: — Сердце внутри меня реагирует на тебя. Но оно не решает за меня. И ты не решаешь за него. Оно просто... показывает, где мой выбор становится настоящим. Влад осторожно поставил стакан на стол. — А если я однажды сделаю неправильный выбор? Хани ответила не сразу. — Тогда я буду злиться. — Обнадёживает. — Очень. — А потом? Она посмотрела на его перебинтованные руки. — Потом попробую понять, почему. Влад тихо усмехнулся. — Это больше, чем я заслуживаю после сегодняшнего. — Не решай за меня, чего ты заслуживаешь. Он замолчал. Фраза получилась мягкой, но очень точной. Почти тем же, что он говорил ей раньше: не торопить, не давить, не забирать у другого право самому понять. — Хорошо, — сказал он. За окном мартовская ночь стала глубже. Дождя не было, но асфальт всё ещё хранил влажный блеск. Где-то далеко прошёл поезд, и звук его колёс напомнил Хани тот восточный сектор, склад, красный свет и Силкен, которая наверняка уже строила следующий шаг. Она закрыла амулет ладонью. — Я не буду открывать следующий фрагмент сегодня. Влад расслабился так заметно, что почти выдал, насколько боялся обратного. — Спасибо. — Но завтра мы начнём искать способ сделать это безопасно. — Завтра я соглашусь. — А сегодня? — Сегодня я собираюсь сидеть здесь и делать вид, что не засыпаю. — У тебя плохо получается. — Я раненый человек. Мне можно плохо притворяться. Хани встала, принесла ещё одно одеяло и накинула ему на плечи. — Спи. — А ты? — Я посижу рядом. — Не надо меня караулить. — Нет. — Хани. Она посмотрела на него. — Я буду не только караулить. Он принял этот ответ. Не потому что он был идеальным. А потому что был честным. Через несколько минут Влад всё-таки уснул. Сначала пытался держаться, моргал, вздрагивал от каждого звука, но усталость оказалась сильнее. Его дыхание стало ровнее. Лицо расслабилось, хотя пальцы всё ещё иногда сжимались, будто тело помнило стяжки. Хани сидела рядом и смотрела на амулет. Сломанный. Но не мёртвый. Как память. Как доверие, не сломавшееся после предательства. Как человек после пережитой боли. Он мог треснуть — и всё равно хранить свет. Она осторожно коснулась металлической пластины, выпавшей из него. «Если память проснётся через боль — остановись. Если через доверие — слушай». — Я слушаю, папа, — прошептала она. — Но я больше не буду слушать одна. Внизу, у стола с картой, Макс поднял глаза, будто услышав её, но ничего не сказал. Просто кивнул. Далеко от кафе "Вдох", в глубине разрушенной базы, Леди Силкен стояла перед экраном, на котором всё ещё горело старое изображение доктора Кисараги. Запись была повреждена, но достаточно чёткая. Его лицо. Его голос. Его лаборатория. И рядом — женщина в тёмном костюме, лицо которой всё ещё скрывала тень. Техник в маске стоял за спиной Силкен. — Амулет повреждён, — сказал он. — Внутренний блок воспоминаний начал раскрываться. — Насколько? — Первый защитный слой снят. Второй реагирует нестабильно. Для полного доступа нужен новый эмоциональный импульс. Силкен улыбнулась. — Боль? — После сегодняшнего — менее эффективно. Объект Хани стабилизируется быстрее при наличии объекта Влад. — Значит, боль стала слишком простой. — Предложения? Силкен посмотрела на изображение доктора Кисараги. — Сомнение. Техник молчал. Она провела пальцем по экрану, остановившись на лице учёного. — Страх заставляет её сражаться. Доверие помогает ей держаться. Но сомнение... сомнение заставит её открыть дверь самой. — Какую дверь? Силкен не ответила сразу. На экране появилось название старого файла: «Проект Сердце. Защитный протокол Кисараги». Силкен прочитала его с холодным удовольствием. — Ту, за которой она узнает, что доктор Кисараги спасал не только её. Техник уточнил: — Подготовить фальшивую запись? — Нет. Полная ложь больше не сработает. Она повернулась к темноте. — Дайте ей правду. Но только половину. В разбитом зале снова вспыхнул знак Когтя Пантеры — три острые линии, сходящиеся внизу в один хищный узел. А в кафе "Вдох" Хани сидела рядом со спящим Владом и думала, что самое страшное за этот день уже случилось. Она ошибалась. Амулет на её ладони тихо мигнул. Не тревожно. Не ярко. Как будто где-то глубоко внутри память снова открыла глаза.