Спи, моя роза, в навозной глуши

Принцессе Элизе было семнадцать, и она совершила самое тяжкое преступление, какое только можно было представить в Королевстве Бледной Коросты, — она была оскорбительно, вызывающе здорова. В мире, где благородная бледность достигалась многолетней чахоткой, а идеалом красоты считался зеленоватый оттенок кожи, Элиза выглядела как досадная ошибка природы. У неё была чистая розовая кожа, ясные глаза, в которых не лопались от натуги сосуды, и собственные густые волосы, которые — о ужас! — блестели на солнце без помощи гусиного жира. Она могла съесть кусок запечённого поросёнка и не провести после этого три дня в нише стыда, корчась от спазмов, а её дыхание пахло утренней свежестью, а не вскрытым фамильным склепом. Фрейлины её ненавидели. Этим утром фрейлина Марта — девица с аристократически искривлённым от артрита позвоночником и мокнущим свищом под кружевным воротником — с особой жестокостью затягивала на принцессе шнуровку. Марта дышала Элизе в ухо смесью гнилых зубов и камфары, и от этого шёпота у принцессы кружилась голова. — Ваше Высочество, вы опять не притронулись к уксусной воде, — процедила Марта, дёргая за шелковый шнур так, что у Элизы перехватило дыхание. — Посмотрите на свои щёки. Они же... румяные. Прости Господи, как у свинарки. Если Его Величество увидит вас такой здоровой, он решит, что вы презираете традиции предков. Все наши предки умирали в судорогах, как приличные люди! — Я пила её, Марта, — тихо солгала Элиза, глядя в окно на королевский сад. Там, внизу, как раз распускались розы сорта «чёрная гниль». Они цвели ровно один день, после чего превращались в бурую слизь, стекающую по стеблям, а облезлые, будто собранные из случайных запчастей вороны лениво расклёвывали жирную, пахнущую перегноем землю. Элиза солгала, и в этот же миг на кончике её указательного пальца зародился странный, едва заметный зуд. Она незаметно потерла палец о шелк юбки. Зуд прошел, оставив после себя лишь легкое недоумение. — Недостаточно пили, — отрезала Марта, обильно пудря шею Элизы толчёным мелом, чтобы скрыть эту позорную, брыжущую жизнью розовизну. — Сегодня прибывают послы. А через неделю — Лорд-Вепрь. Ваш отец ожидает, что вы предстанете перед ними... подобающе. Хрупкой, увядающей, а не готовой пахать поле. Через полчаса Элизу вели по коридорам замка к Тронному залу. Под ногами хрустели высохшие панцири майских жуков, которых слуги ленились выметать, а вдоль стен, за полупрозрачными бархатными ширмами цвета запёкшейся крови, то и дело слышались деликатные покашливания и характерные звуки — придворная знать пользовалась нишами стыда, не прерывая обсуждения государственных налогов. Элиза шла, стараясь дышать через раз, пока тяжелые дубовые двери не распахнулись, являя ей Тронный зал и Ходячего Трупа, который по недоразумению всё ещё именовался королём Клементом Третьим. Король Клемент Третий напоминал дорогую мебель, которую слишком долго держали в сыром подвале. Левая половина его лица после апоплексического удара навсегда застыла в выражении полнейшего равнодушия к земным страстям, в то время как правая — дёргалась и косилась на вошедшую дочь с подозрением. Король сидел, положив распухшие от подагры руки на бархатные подушки, а лекарь как раз менял повязки на его гноящихся ступнях, ковыряясь в них серебряной лопаточкой. Король привычно жевал губами, хотя во рту у него не было ничего, кроме запаха разложения. — Подойди ближе, Элиза, — прохрипел Клемент, и его правое веко нервно вздрогнуло. — Ближе. Мои глаза уже не те, старая чума забирает остатки зрения. Принцесса сделала три шага вперед и склонилась в поклоне, стараясь не смотреть на ведро, куда лекарь бросал использованные бинты. — Мне сказали, ты всё ещё отказываешься принимать очистительные настойки, — король уставился на её руки, которые она стыдливо прятала в складках платья. — Лорд-Вепрь — эстет. Он платит за тебя тридцать тысяч золотых и прощение наших долгов по зерну. Но он едет за редкостью. Он хочет видеть хрупкое, изысканное увядание. Ему нужен редкий экспонат для его галереи, а не доярка, от которой за версту прет здоровьем! — Отец, но я не больна... — сорвалось с её губ. Король издал звук, похожий на клокотание в засорившейся трубе. Это был смех. — Это твоё проклятие, девка. Но у тебя есть мозги, чтобы это скрыть. Если природа обделила тебя благородной немощью, ты должна её сыграть. Притворись слабой. Притворись, что тебя тошнит от одного вида мяса. Кашляй в платок, в конце концов! Иногда нужно притвориться гнилой, чтобы выжить. Ты меня поняла? Элиза почувствовала, как под меловой пудрой её щеки начинает жечь стыд. Отец смотрел на неё как мясник на тушу, которую нужно повыгоднее сбыть, пока она не испортилась — или, в её случае, пока она окончательно не выздоровела. — Да, отец, — тихо произнесла она, опуская голову. — Я сделаю так, как ты велишь. Я притворюсь. В ту же секунду зуд, который до этого сидел на кончике пальца, резким уколом перекинулся на ладонь. Элиза едва сдержалась, чтобы не охнуть. Ей показалось, что под кожей шевельнулся крошечный, невидимый червь. И в этот драматический момент тишину зала взорвал истеричный, дребезжащий звон бубенцов. В двери, кувыркаясь и раскидывая в стороны сухие панцири жуков, влетел шут Киран.