Спи, моя роза, в навозной глуши

Часовня Святого Разверстого Чрева встретила Элизу запахом уксуса, горелого сала и старого воска. Здесь было сыро, а изо рта принцессы вырывался блёклый пар. Лунный свет пробивался сквозь высокие витражи, изображавшие праведников, увлечённо демонстрирующих свои язвы небесам, и падал прямо на алтарь. Над ним возвышалась каменная статуя Святого — его брюшина была искусно выдолблена мастером так, чтобы внутренности казались вываливающимися наружу, приглашая прихожан к смирению перед немощью плоти. Элиза упала на колени перед этим каменным уродством. Её грудь горела, скрытая под тугой ночной шнуровкой. Пятно пульсировало, требуя ногтей и крови. — Святой покровитель, — прошептала она, сжимая руки на груди. — Молю тебя… не о блаженстве увядания. Молю о чистоте. Оставь меня целой. Дай мне силы не заразиться их ложью, остаться собой… — Не туда молишься, цветочек, — раздался из темноты сухой, насмешливый голос. — Святое Чрево глухо к тем, у кого кишки не выворачивает наизнанку. Элиза вздрогнула и обернулась. У дубовых дверей часовни, привалившись плечом к косяку, стоял Киран. Он неспешно толкнул тяжёлую створку позади себя. Дверь закрылась с глухим, замогильным стуком, отрезая их от остального замка, точно усыпальницу. Шут двинулся вперёд, хромая сильнее обычного. Лунный свет выхватил его бледное лицо с вечной, застывшей маской кривой улыбки; шутовской колпак был натянут так низко, что правая его половина утопала в абсолютной тени. Бубенцы на хвостах колпака глухо, похоронно звякали при каждом шаге. Не обращая внимания на замершую принцессу, Киран в два счёта взобрался на каменный алтарь и с размаху плюхнулся своим тощим, костлявым задом прямо на парчовый покров с вышитым ликом Святого. — Ах! — Элиза судорожно перевела дыхание, прижимая ладонь к губам. — Киран! Это… это святотатство! Слезь сейчас же! — Святотатство — это продавать девственницу по цене племенной кобылы, — хмыкнул шут, свесив худые ноги в грязных башмаках и лениво покачивая ими. — А посидеть на каменной роже — это так, дружеский визит. Ну, рассказывай, как прошли уроки нашей благородной немощи? Научили тебя падать в обморок так, чтобы не разбить нос о паркет? — Это не твоё дело, — Элиза резко отвернулась, уставившись на каменные складки набедренной повязки статуи. Ей было до смерти стыдно. Признаться шуту, что после её фальшивых слов на коже проступила проказа притворства? Да ещё и где — на груди, под самым сердцем! — Ой ли, не моё? — Киран мягко спрыгнул с алтаря и соткался за её спиной, точно тень. От него пахло мятой и застарелым гноем. — Значит, зуд прошёл? И пальчик больше не чешется? Какая жалость. А я-то думал, ты подцепила нашу королевскую заразу. Знаешь, первый симптом — он самый честный. Он как весенний первоцвет, только пахнет кислятиной. Обычно выползает там, где кожа тоньше… под коленками? На животе? Или, может, поближе к сердцу, где ложь сильнее всего жжёт? — Перестань, Киран! — Элиза попыталась отойти, но он ловко преградил ей путь, заглядывая в глаза своим пронзительным левым глазом. — Да ладно тебе, принцесса. По глазам вижу — пустила корень. Твоя розовая шкурка сдалась. Ну же, где оно? Поделись с дураком, дурак умеет хранить секреты лучше, чем священники свои сифилитические язвы. Его уловки, эта смесь наглости, безумной проницательности и странной, почти пугающей заботы, действовали на Элизу как дурман. Она была так одинока в этом гниющем дворце, что сопротивляться этой безумной искренности больше не могла. — На груди, — выдохнула она, опустив плечи. — Прямо между ключиц. Оно горит, Киран. Шут замер, кривая улыбка на его лице на мгновение показалась не злой, а бесконечно усталой. — Покажи, — тихо, без тени балаганного визга попросил он. — Покажи, насколько глубоко вошёл нож, а я взамен… покажу тебе то, чего ещё никто в этом замке не видел. Честную сделку предлагает шут, Элиза. Принцесса затаила дыхание. В полумраке часовни Киран казался… другим. Он был молод, под этим дурацким кафтаном угадывались широкие плечи, а черты его лица, не будь левая сторона разбита параличом, могли бы назвать красивыми. В его уродстве была какая-то тёмная, притягательная магия сломанной вещи. Дрожащими пальцами, повинуясь какому-то необъяснимому импульсу, Элиза потянула за край ночной рубашки и отжала костяную пуговицу корсета. Ткань скользнула вниз, обнажая нежную, оскорбительно-белую кожу между грудей. И прямо там, как клеймо, горело уродливое, багровое пятно экземы, шелушащееся по краям. Киран наклонился. Он не смотрел на неё как мужчина на женщину — он смотрел как лекарь на смертельную рану. Его трёхпалая клешня медленно поднялась, кончики сухих, горячих пальцев едва ощутимо, как крыло мотылька, коснулись чистой, здоровой кожи у самого края пятна. Элиза вздрогнула от этого прикосновения, словно очнувшись, она резко рванула ткань обратно, закрываясь до самого подбородка. Щёки её вспыхнули пунцовым румянцем. Она показала шуту грудь! Какой позор, какой немыслимый, дикий грех! Киран отступил на шаг и выпрямился. — Ну вот, — глухо сказал он. — Ты сделала первый шаг по нашей общей дороге, принцесса. Теперь ты знаешь, какова она на вкус — королевская милость. Береги себя, не давай им сгноить остальное. Сбереги то, что под кожей. — Но как? — в отчаянии воскликнула Элиза, и слезы наконец блеснули в её глазах. — Как мне остаться собой в мире, который хочет меня изменить? Если отец заставляет, если этот Вепрь уже едет?! Ответь мне, Киран! Шут посмотрел на неё своим глазом, в этой глубине не было ответа — там была лишь бесконечная, холодная ночь. Вопрос был слишком огромен для балаганного дурака и он промолчал. Киран резко развернулся и зашагал к выходу, бубенцы снова зашлись дребезжащим, неровным смехом. У самой двери он остановился. — Ах да, я же обещал фокус, который никто не видел! — крикнул он, оборачиваясь. Шут резко вскинул руку и дёрнул колпак вверх, обнажая правую сторону лица. Элиза тихо охнула, отшатнувшись назад. На месте правого глаза не было глазницы — там зияла сморщенная, багровая каверна, стянутая старыми шрамами, больше похожая на незаживший, пульсирующий сфинктер. Мышцы вокруг этой жуткой дыры судорожно сжались — и из плоти, с влажным, отвратительным звуком, выплюнулась золотая монета. Она с металлическим звоном покатилась по каменным плитам и замерла у ног Элизы. — Купите себе на неё… то, что не гниёт, Ваше Высочество, — шут криво оскалился, его лицо снова скрылось под колпаком. — Если, конечно, найдёте в этой лавке старьёвщика хоть одну чистую вещь. Дверь часовни распахнулась и захлопнулась за ним. В тишине усыпальницы осталось только эхо удаляющихся бубенцов и тусклый блеск золота на полу.