Спи, моя роза, в навозной глуши

Венчальный наряд Элизы больше всего на свете походил на роскошный похоронный саван. Фрейлины превзошли себя: вместо традиционного белого шёлка они облекли её в тяжелую, тускло-серебряную парчу, напоминавшую саван покойника, а лицо накрыли плотной плоеной фатой. Сквозь эту полупрозрачную дымку её личико — истончившееся, серое, с заострившимся носиком и ввалившимися глазами — казалось хрупким и беззащитным, точно крыло бабочки-капустницы, прилипшее к стеклу перед бурей. У алтаря Лорд-Вепрь держал её крошечную, хрупкую ручонку в своей огромной ладони. На нем был парадный камзол, багровый от пота, а сам он буквально сочился слюной и вожделением, шумно отдуваясь на всю церковь, как загнанный кабан. Каждое его прикосновение заставляло Элизу содрогаться, но корсет держал её намертво, запечатывая боль от сочащихся язв. Зачитывались бесконечные, заунывные клятвы, возносились молитвы во здравие двух родов. Наступило время таинства: была съедена святая еда — пресный, сухой хлеб, показавшийся Элизе сухой землей, и отпита густая, приторно-сладкая «кровь святого» из фамильного золотого кубка. Принцесса едва сдержала рвотный позыв, когда теплое вино коснулось её сожженного сулемой языка. В течение всей этой долгой, удушливой службы Киран не улыбался и не паясничал. Его не было видно среди гостей. Он стоял глубоко в тёмной нише, у самой дальней колонны, наполовину поглощенный мраком собора, и неподвижно смотрел на неё через весь огромный церковный зал. А Элиза, игнорируя бубнеж священника и тяжелое сопение жениха, жадно, со страхом и мольбой ловила его единственный живой взгляд, блестевший из темноты, точно далекий, умирающий маяк. Лорд-Вепрь не собирался задерживаться. Он запланировал отъезд немедленно после венчания, чтобы провести брачную ночь уже на своих, чистых и здоровых землях — таков был его жесткий уговор с королем Клементом, и Вепрю было глубоко плевать на то, что невесте придется терпеть долгую дорогу без отдыха. Главное, что редкая диковинка, живой и «розовый» цветок, теперь навсегда была в его волосатых ручищах. Во время свадьбы весь день, не переставая, шёл тяжелый, серый дождь. Он заливал разбитые мостовые, превращая скопившийся на улицах навоз в бурлящую жижу, и стучал по черепице замка, точно тысячи мелких костей. Когда новоиспеченная супруга в одном лишь тонком, наспех наброшенном дорожном плащике покидала замок, чтобы сесть в карету, под её ноги с тихим звоном выкатилась маленькая золотая монетка. Она сверкнула в грязи прямо у колеса. Элиза резко обернулась, её сердце безумно забилось, парик съехал на лоб под мокрым капюшоном. Она искала глазами пестрый кафтан или кривую улыбку, но позади были лишь плачущие от фальшивого умиления фрейлины да равнодушные стражники. Шута нигде не было. Тьма и дождь поглотили его. Разрывавшая её изнутри боль, дикая грусть и осознание невозвратности того, что она сделала, сжали её горло. Элиза горько, до темноты в глазах и до первой горячей струйки крови прикусила свою синюю губу, пытаясь заглушить этот внутренний крик. Смешавшись с дождевой водой, капля крови покатилась по её подбородку, смывая розовую краску и обнажая серую, мертвую кожу. Слуги захлопнули тяжелую дверцу кареты. Колеса повернулись, увозя чумную принцессу в её новое, чужое и слишком чистое королевство.