Спи, моя роза, в навозной глуши

Лорд-Вепрь не убил Элизу — для его утончённого садизма это было бы слишком милосердно. Вместо этого он нашёл ей идеальное применение. Принцессу поместили в большую железную клетку, выкованную в виде раскрытого бутона, и выставили на всеобщее обозрение на замковой площади, прямо под палящим чистым солнцем своего безупречного королевства. У подножия клетки горела высеченная на камне надпись, гласившая её новый, позорный титул: «Фальшивый Цветок гнилого края». Но человеческая слепота способна превратить любое унижение в триумф. Когда вести о страшной участи принцессы достигли её родины, истолковали это, конечно же, как мученичество за веру и верность традициям. К замку Вепря со всех сторон потянулись бесконечные вереницы паломников из её родных земель. Они шли босые, покрытые язвами и бубонами, сквозь чистый воздух чужбины, чтобы просто взглянуть на неё. В их глазах Элиза не была обманщицей — она стала живой мученицей, принесшей себя в жертву ради спасения их общего права гнить в покое. Её провозгласили Святой Увядшей Девой. На родине, в полуразрушенных храмах среди нечистот, иконописцы дрожащими руками уже писали её новые лики: на них Элиза изображалась с синими губами, плешивой маковой головой и багровой язвой на груди, сияющей вместо нательного креста. Из трухлявого дерева резали её статуи, обмазывая их болотной грязью для пущей святости. И Святая Увядшая Дева принимала всех желающих. Целыми днями она сидела на дне своей клетки, безмолвно и кротко улыбаясь мёртвой, придворной улыбкой. Сквозь ржавые прутья она протягивала свои тонкие, иссохшие ручки, покрытые трещинами, и касалась гноящихся лбов паломников, даря им своё последнее благословение. Люди плакали от счастья, целовали её серые пальцы и уходили, унося с собой частичку её «священного распада». Ложь окончательно победила, став новой, незыблемой религией. А что же Киран? После той свадьбы шут просто испарился, словно его и не было. При дворе Клемента Третьего его не слишком-то и искали — велика ли беда, пропал дурак, одним сумасшедшим ртом меньше, одним бесконечным звоном тише. О нём забыли на следующий же день. Сейчас, долгими месяцами позже, Киран сидел глубоко в лесной глуши, далеко за пределами обоих королевств, у крошечного, едва живого костра. Надвинув шутовской колпак на самые глаза, он грел свои грязные, мозолистые ноги у углей и меланхолично шевелил веточкой золу. Бубенцы на его костюме покрылись ржавчиной и теперь не звенели, а лишь глухо, обиженно похрустывали при каждом движении. Шут философски размышлял о страшном, прожорливом мире, который с какой-то утробной, ненасытной яростью пожирает любую истинную красоту, чистоту и искренность, пережёвывает их, выплевывая обратно лишь обглоданные косточки и фальшивые святыни. Он думал о том, можно ли вообще ещё хоть что-то спасти в этой вселенной, где люди добровольно выбирают гниль, а здоровье считают извращением. И ответа у него не было. Думы его были беспросветно грустными. В колыхании пламени он вдруг вспомнил старого себя — того юношу, который когда-то, давным-давно, тоже был красивым, статным и пышущим здоровьем. Которого давным-давно, ещё в детстве, придворные лекари и палачи Клемента Третьего умышленно изуродовали, сломали ему челюсть, выжгли глаз и перебили пальцы в клешню — только для того, чтобы он стал «как все». Чтобы он не выделялся своей плебейской цельностью среди благородного уродства королевства. Из него сделали шута, потому что нормальность там была преступлением. Они с Элизой прошли один и тот же путь, только она сделала это сама. Одолевающая, чёрная грусть сдавила его горло. Киран поднял голову к равнодушным звёздам, его парализованная половина лица дёрнулась, а из единственного живого глаза покатилась чистая, как лесной родник, слеза. Он взял в руки свою старую, треснувшую лютню и тихо, надрывно запел. Это была новая песня — не балаганная, без едкой иронии и кривляний. Это была пронзительная, разрывающая душу заупокойная песнь о его собственной сломанной судьбе и о судьбе бедной, некогда прекрасной принцессы, которая так хотела спасти свой дом, что не заметила, как сама стала его главной, мёртвой достопримечательностью. Спи, моя девочка, в клетке раскидистой, Пудрой укрыта пустая лоза. В царстве, где святость уродством лишь видится, Выжгли и мне под колпаком глаза. Я ведь когда-то был ровным и ладным, Помню рассветы и чистую высь... Только в отечестве нашем наглядном Кости ломали, чтоб мы «удались». Сделали шутом, чтоб не был белее, Чтобы уродством толпу не пугал. Мы соименники в этой аллее: Я — твой палач, твой влюблённый финал. Ты так хотела спасти эту падаль, Нищие земли и трон мертвеца, Что не заметила в душном угаре, Как соскоблила живицу с лица. Думала: нужно увянуть для трона, Стать экспонатом изысканной тли? Вот и венчает сухая корона Серый затылок в лохмотьях земли. Нынче паломники лижут колена, Иконы малюют с гноящихся глаз. Святость твоя — это мёртвая пена, Сказка, в которой никто нас не спас. Боров ликует: в железном бутоне Плещется редкий, испорченный сок. Ты улыбаешься в вечном поклоне, Пряча под шёлком сухой корешок. Я у костра отогрею клешню, Пепел развею по чахлым кустам. В мире, где чистую жизнь казнят, Каждый бутон превращается в хлам. Пляшет над лесом удушливый дым, Спи, моя роза, в навозной глуши... Двое калек под небом пустым — Две обглоданные кости души. Голос шута плыл над тёмным лесом, смешиваясь с дымом костра, и деревья тихо скрипели ему в ответ, баюкая эту горькую, никому не нужную правду.