Бессмертная любовь

Кацуки всё ещё держал Мидорию за руку, когда они дошли до заброшенной многоэтажки. Зайдя туда, они сразу же ушли вглубь здания. Остановившись в одной из комнат, Бакуго развернулся и прижал Изуку к стене. — Ты сейчас же объяснишь мне, какого хрена ты живой, а раны на тебе заживают, как на псине — прорычал блондин в лицо друга. — А что? Хочешь, чтоб я всё же умер? — спокойно произнёс Мидория. Бакуго как будто дали пощёчину. Он отшатнулся, но друга не отпустил, наоборот — вцепился в ворот его рубашки как в спасательный круг. — Я... Я правда не хотел — прошептал он, опуская голову. Смотреть в глаза человеку, которого ты фактически убил, было невозможно. — Я не думал, что ты... Кацуки даже не успел договорить, как Изуку его перебил: — ВОТ ИМЕННО! — прокричал зеленоглазый. Его голос отразился от стен, и эхо прокатилось по всему зданию. — ТЫ НИКОГДА НЕ ДУМАЕШЬ! Мидория оттолкнул от себя бывшего друга и начал надвигаться на него. Бакуго же, опешив от такого напора, отходил всё дальше к противоположной стене. Изуку хотел высказать всё — всё, о чём он думал, что испытывал, чувствовал. Все эти годы издевательств он молчал, но сейчас он молчать не станет — надоело. — Ты сначала говоришь, а потом думаешь о последствиях. Хотя я даже в этом не уверен, ведь если бы ты хоть раз сожалел о чём-то, то ты хотя бы извинился, а не молчал, продолжал издеваться и подначивать других! — на последних словах голос Изуку сорвался, и он уже яростно тыкал пальцем в грудь друга. — Я терпел, терпел все эти годы. Слышал, как вы называли меня бесполезным за то, что я не могу исправить. Видел, как плакала моя мама — ведь она знала, как сложно нам придётся в будущем. Видел, как уходит мой отец, и слышал, как он называет меня ошибкой. И всё это продолжалось годами, ГОДАМИ, МАТЬ ЕГО! И сейчас, когда я наконец захотел избавить себя и всех вас от своего никчемного существования, оказывается, что я не могу умереть! Кацуки с широко открытыми глазами смотрел на своего одноклассника. Лицо его друга было залито слезами, но он смеялся — не обычным, задорным смехом, а истерическим, на грани нервного срыва. — Изуку — пробормотал Бакуго. — Мне жаль. — Хах — усмехнулся Мидория. — Тебе жаль? Конечно, тебе жаль, ведь всё это из-за тебя. Это были его последние слова перед тем, как он рухнул на пол и разрыдался. Он сидел на холодном полу и пытался вытереть слёзы руками, но только размазывал их по лицу. Он рыдал как ребёнок — громко, с надрывом, со всеми слюнями и соплями. Но Кацуки было плевать на это. Он опустился рядом с Изуку и сгрёб его в свои объятия. Мидория схватился за рубашку друга, зарываясь лицом ему в грудь. Рыдания стали только сильнее, когда он почувствовал поглаживания по спине. Когда его в последний раз так обнимали? Наверное, в детстве — тогда, когда ещё мир был не настолько безжалостным и чуждым ему. Они сидели так какое-то время. Бакуго вслушивался в тихие всхлипы брюнета. Он не знал, что ему делать. Чувство вины лежало на нём тяжёлым грузом. Понимание, что извинениями, подарками, мольбой это всё не исправить, давило ещё сильнее. А картина смерти когда-то лучшего друга выжигала глаза. Бакуго было физически тяжело всё это выносить и сидеть здесь, но мысль, что Изуку приходится намного тяжелее, приковывала его к месту гвоздями. — Каччан — послышался приглушённый голос где-то в районе груди. — Да? — Что мы будем делать? — вопрос был тихим и неожиданным. — Ты о чём? Мысли копошились в голове блондина. Это «что мы будем делать?» могло обозначать буквально что угодно: от «что будем делать с лужей крови на асфальте?» до «что будем делать, когда уйдём отсюда?». Кацуки молился на второй вариант. — У меня теперь, вроде как, есть причуда... Она же есть? Ребята, казалось, впервые посмотрели в глаза друг другу. Сколько же боли плескалось в их таких разных, но таких одинаково беспомощных против этого мира глазах. — Есть. По-другому это объяснить нельзя. Они просидели в тишине с минуту, когда Бакуго снова подал голос: — Я не знаю, но говорить об этом никому нельзя. Это может быть опасно. — Опасно? — Ты же не хочешь, чтоб тебя забрали на эксперименты и сделали лабораторной крысой? — Блондин, казалось, насмехался, но его серьёзный голос и непроницаемое лицо убедили брюнета в обратном. — Не хочу. Но что-то придумать надо — выдохнул Изуку, вставая с бетонного пола. — Надо. Но не здесь. У тебя мама дома? Вопрос Кацуки немного выбил Мидорию из колеи. А ведь он даже не вспомнил про маму... Написал записку и хотел умереть. Тогда это казалось умной и рассудительной идеей, а сейчас — безответственным и полным бредом. «Господи, какой же я идиот» — промелькнула мысль в голове. Он бы и дальше занимался самокопанием, но кто-то положил руку ему на плечо. — Ты в порядке? Вопрос вывел его из транса. Он посмотрел в красные глаза напротив. Он совершенно не понимал мотивов друга, но почему-то хотелось ему доверять, хотелось всё рассказать, хотелось протянуть свои ледяные руки и коснуться его вечно горячих ладоней. Но от самой мысли он вздрогнул и отвернулся. — Нет, её нет дома — ответил он на предыдущий вопрос. — Хорошо — выдохнул блондин. Он спросит чуть позже — Пошли к тебе домой. Там и разберёмся, что будем делать дальше. Мидория внимательно на него посмотрел, тихо «угукнул» и побрёл к выходу. Бакуго ничего не оставалось, как вздохнуть и последовать за ним.