Там, где не ждали.

Кошмары вернулись не сразу. Первые несколько ночей Изуку спал без снов – его тело, истощённое четырьмя днями в клетке, просто отключалось, проваливаясь в темноту без образов и звуков. Но по мере того, как он начал есть нормальную еду, спать в нормальной постели и проводить дни без постоянного страха, его сознание, словно наверстав упущенное, принялось показывать ему всё, от чего он пытался убежать. Сначала снился аукционный дом. Не весь – только отдельные фрагменты, вырванные из контекста и увеличенные до чудовищных размеров. Лампочка на потолке, которая жужжала, как рой насекомых. Пятно на бетонном полу, которое он не мог идентифицировать, но которое пахло металлом. Лица покупателей – без масок, потому что во сне маски исчезали, и под ними не было лиц. Просто гладкая кожа, как у манекенов. Потом снился организатор. Его лисьи черты, его голос: «За такого дадут хорошую цену». Его пальцы на подбородке Изуку – холодные, цепкие, ощупывающие. Во сне пальцы не отпускали. Они держали, сжимали, тянули вниз, и Изуку просыпался с криком, которого не помнил. А потом приснилась мама. Это было хуже всего. Она стояла в дверях их старой квартиры и смотрела на него – просто смотрела, не двигаясь, не говоря ни слова. У неё было лицо, которое он помнил с детства: заплаканное, беспомощное, полное любви, которая ничего не могла изменить. «Прости, Изуку, прости», – говорила она, хотя губы её не двигались. И он просыпался от того, что его собственная подушка была мокрой. Он не плакал днём. Днём он анализировал причуды, читал отчёты, плавал в бассейне. Днём он был занят – занят достаточно, чтобы не думать. Но ночью занятий не было. Ночью была только темнота, и тишина, и его собственная голова, которая не желала оставлять его в покое. На седьмую ночь он сдался.

***

Он не планировал идти к нему. Он вообще не планировал ничего – просто в какой-то момент встал с кровати, вышел в коридор и пошёл босиком по холодному деревянному полу, не зажигая света. Особняк был огромным и тёмным, но он уже выучил дорогу: налево, вниз по лестнице, направо, мимо библиотеки, до двери в крыло, где находились личные покои Все За Одного. Ному не было видно – они, кажется, патрулировали периметр или ждали команд где-то в другом месте. Дверь была приоткрыта. Изуку постучал. Тишина. Потом – голос: – Войди. Он вошёл. Комната была меньше, чем он ожидал, – не королевские покои, а скорее кабинет с примыкающей спальней. Все За Одного сидел в своём кресле у камина. Он был без пиджака, рубашка расстёгнута на верхнюю пуговицу, дыхательная трубка отсоединена от портативного аппарата и подключена к большому устройству у стены. Он выглядел… уставшим. Или, может быть, просто старым. В каминном свете его маска поблёскивала металлическими деталями, а линия рта – единственное, что Изуку мог видеть по-настоящему, – была напряжена. – Ты не спишь, – сказал он. – Кошмары, – ответил Изуку. Его голос был хриплым. – Я… можно мне остаться здесь? Просто… посидеть? Все За Одного не спрашивал, что ему снилось. Не предлагал поговорить об этом. Не делал ничего из того, что сделал бы нормальный взрослый – психолог, учитель, мама, – потому что он не был нормальным взрослым. Он просто кивнул. – Садись. Изуку сел на пол у камина. Огонь грел лицо, и это было хорошо – тепло, которое ничего не требовало взамен. Он обхватил колени руками и стал смотреть на пламя. Так прошло несколько минут. Может быть, больше. – Когда я был моложе, – заговорил Все За Одного, и его голос прозвучал непривычно – тихо, без обычной стали, – мне тоже снились кошмары. О людях, которых я убил. О тех, кого не смог спасти. О том, что я сделал с собой, чтобы стать тем, кем стал. Изуку поднял глаза. – И что вы делали? – Ничего, – ответил Все За Одного. – Кошмары – это цена. Чем дольше живёшь, тем больше платишь. В какой-то момент я перестал спать – причуды позволяли обходиться без сна неделями. Но потом я понял, что это не решение. Кошмары просто ждали меня. Он помолчал. – Я не скажу тебе, что всё будет хорошо. Я не знаю, будет ли. Но я знаю, что страх проходит – или, по крайней мере, притупляется. Если не убегать от него. Изуку слушал, и что-то в этих словах – может быть, их честность, может быть, их не-утешительность – находило отклик. Человек, который убивал, который разрушал, который был врагом всего, во что Изуку когда-то верил, – этот человек не врал ему. Даже сейчас. Даже в мелочах. – Можно я останусь здесь до утра? – спросил Изуку, и его голос был тише, чем он хотел. Все За Одного повернул голову в его сторону. Его слепые глаза – или то, что было за маской, – смотрели на Изуку с выражением, которого Изуку не мог прочитать. – Ты хочешь спать здесь? – Да. – Тогда ложись в кровать. Изуку помедлил. Потом встал и подошёл к кровати – огромной, с тёмным балдахином, застеленной серым шёлком. Он лёг на край, чувствуя, как прохладная ткань касается его щеки. Через несколько минут он услышал, как кресло подъехало ближе. Потом – как скрипнул матрас под чужим весом. Все За Одного не лёг рядом – он сел на край кровати, и его рука нашла ладонь Изуку. – Ты не один, – сказал он. – Это всё, что я могу тебе дать. Но это правда. Изуку не ответил. Он закрыл глаза. Ему всё ещё было страшно. Ему всё ещё снилась клетка, и лампочка, и лица без глаз. Но сейчас, чувствуя тяжёлую ладонь на своей руке, он знал: когда он проснётся, рядом кто-то будет. Это было неправильно. Это было ужасно. Но это было.

***

Утром он проснулся один. Кровать была пуста, кресло стояло у камина – там же, где и вчера, – и на тумбочке снова стоял поднос с завтраком. Никто не упомянул о том, что он провёл ночь в спальне хозяина. Никто не задавал вопросов. Но на следующую ночь Изуку снова пришёл. И на следующую. И ещё через одну. Не потому, что хотел – во всяком случае, он убеждал себя в этом, – а потому, что рядом с этим человеком кошмары отступали. Может быть, дело было в его дыхании – ровном, механическом, как метроном. Может быть, в его неподвижности – он спал, не ворочаясь, как статуя. Может быть, в том, что он был единственным живым существом в радиусе нескольких километров, которое не смотрело на Изуку как на жертву. Или, может быть, дело было в чём-то другом. В том, что их связывала причуда. В том, что где-то на уровне клеток и молекул они действительно подходили друг другу. Изуку не знал. И пока не хотел знать.

***

На десятую ночь – или на одиннадцатую, он сбился со счёта – Изуку проснулся от того, что рядом никого не было. Он сел в кровати. Комната была пуста. Кресла у камина не было. Огонь ещё горел, но слабо, догорающими углями. – Все За Одного? – позвал он, и его голос прозвучал громче, чем он хотел. Тишина. Он встал, вышел в коридор. Особняк был тёмным и безмолвным. Он прошёл мимо библиотеки, мимо гостиной, мимо лестницы в холл – и остановился, услышав голоса. Дверь в кабинет была приоткрыта. Изуку подошёл ближе, стараясь ступать бесшумно. – …нельзя было забирать его так открыто. – Голос был незнакомым, высоким, с нотками старческого дребезжания. – Герои уже подключились. Этот, как его, Айзава – он копает. У него хорошие источники. – Айзава – проблема, но не сейчас. – Голос Все За Одного звучал холодно, деловито. – Он не знает, где мальчик. И не узнает. – Ты уверен? Мальчик может попытаться сбежать. Или связаться с кем-то. Ты не можешь держать его вечно. Пауза. – Мальчик – моя пара, – сказал Все За Одного, и в его голосе появилось что-то, чего Изуку ещё не слышал: не угроза, не холод, а странная, почти усталая твёрдость. – Он никуда не уйдёт. И я не отдам его. Ни героям. Ни тебе. Никому. Доктор – а это, судя по голосу, был доктор, о котором Изуку слышал упоминания, – что-то проворчал в ответ, но Изуку уже не слушал. Он отошёл от двери и вернулся в спальню. Он лёг в кровать и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Он никуда не уйдёт. Это звучало как угроза. Как обещание. Как констатация факта. Изуку повернулся на бок и стал смотреть на тлеющие угли в камине. Он думал о сим-карте, спрятанной в конверте в его комнате. О герое, который его искал. О маме, которая не знала, где он. Он мог попытаться сбежать. В теории. Но что-то в словах Все За Одного – «я не отдам его никому» – заставило его почувствовать не только страх. Что-то ещё. Что-то, похожее на странное, необъяснимое тепло. Он был нужен. Впервые в жизни он был нужен – не как обуза, не как напоминание о чужой ошибке, не как беспричудный мальчик, которого терпят из жалости. Он был нужен так, что за него готовы были бороться. Это было пугающе. И это было… приятно.