Там, где не ждали.

Изуку заметил это не сразу. Прошёл почти месяц с тех пор, как он впервые остался в спальне Все За Одного на всю ночь. Это стало привычкой – не обсуждаемой, не проговариваемой вслух, просто частью их распорядка, как завтрак на подносе, как книги в библиотеке, как плеск воды в бассейне. Он засыпал в огромной кровати, прислушиваясь к чужому дыханию – ровному, с лёгким механическим присвистом, который издавал аппарат у изголовья, – и просыпался либо один, либо всё ещё прижавшись щекой к тёплому плечу, когда Все За Одного задерживался в постели дольше обычного. Но он заметил закономерность. Все За Одного никогда не прикасался к нему первым. Нет, он отвечал. Когда Изуку во сне приваливался к его плечу, он не отстранялся. Когда Изуку, проснувшись в холодном поту после очередного кошмара, хватал его за руку, он сжимал его пальцы в ответ – молча, но ощутимо. Когда они сидели в гостиной и Изуку, увлёкшись чтением, клал голову ему на плечо, он замирал, но не отодвигал его. Его дыхание на секунду сбивалось – аппарат тихо щёлкал, компенсируя изменение ритма, – а потом возвращалось в норму. Он принимал прикосновения. Но никогда не инициировал их сам. Сначала Изуку подумал, что это брезгливость. Что человек, который был старше любой страны и могущественнее любого героя, просто не хочет касаться двенадцатилетнего мальчика, случайно оказавшегося его парой. Это объяснение было обидным, но логичным. Изуку привык быть обузой. Привык, что его терпят из жалости. Почему здесь должно быть иначе? Но потом он стал наблюдать внимательнее. Его разум – всё ещё разум аналитика, который когда-то высчитывал количество трансформаций Эджшота по видео в интернете, – автоматически фиксировал детали, упущенные другими. Он заметил, как дрожат пальцы Все За Одного, когда Изуку берёт его за руку. Не сильно. Не так, чтобы это бросалось в глаза. Но Изуку чувствовал эту дрожь кожей – мелкую, едва заметную вибрацию, которая проходила через всю ладонь, прежде чем он брал её под контроль. И однажды, лёжа ночью без сна и перебирая накопленные наблюдения, он понял: это не брезгливость. Это контроль. Железный, выверенный, многолетний контроль, который требовал от этого человека огромных усилий. Он не прикасался к Изуку не потому, что не хотел. А потому, что хотел слишком сильно – и боялся, что если позволит себе инициативу, то не сможет остановиться. Изуку вспомнил их разговор в первый день. «Твоё согласие – единственное, что имеет значение». Тогда это прозвучало как условие сделки. Теперь он видел за этими словами другое: человек, у которого было всё – власть, сила, столетия опыта, – поставил себе единственное ограничение. Он не возьмёт то, что не дано добровольно. Даже если это будет стоить ему нечеловеческих усилий. Когда Изуку это понял, ему стало одновременно легче и тяжелее. Легче – потому что его не отталкивали. Тяжелее – потому что он вдруг осознал, какой груз этот человек нёс в себе все эти недели.

***

Он решил провести эксперимент. Это было в конце октября. За окнами гостиной шумел ветер, срывая с деревьев последние листья, и в камине впервые за сезон разожгли огонь. Изуку сидел на диване, подобрав под себя ноги, и читал вслух «Записки у изголовья» Сэй-Сёнагон – книгу, которую Все За Одного попросил его почитать, потому что, по его словам, «скучал по языку старой Японии». Изуку читал, но мысли его были заняты другим. Он закрыл книгу. – Я устал, – сказал он. Все За Одного повернул голову в его сторону. Отсветы камина играли на его маске – холодной, металлической, закрывавшей всё, что было выше линии губ, – и на мгновение Изуку показалось, что он видит за ней нечто большее, чем просто систему жизнеобеспечения. – Хочешь спать? – Нет. Просто устал сидеть. – Он помедлил. – Можно я сяду ближе? – Ты всегда можешь сесть ближе. Изуку встал с дивана, сделал два шага и сел не «ближе» – он сел прямо к нему на колени. Все За Одного замер. Это было единственное слово, которое могло описать его реакцию: он замер так, словно превратился в камень. Его дыхание – обычно ровное, почти механическое – сбилось на долю секунды, аппарат у изголовья щёлкнул, корректируя подачу кислорода, и Изуку физически ощутил, как напряглись мышцы под ним. Огромное тело под дорогим костюмом стало твёрдым, как скала. – Изуку, – произнёс Все За Одного, и его голос был странным: низким, но не угрожающим. Скорее – предупреждающим. – Что? – Ты понимаешь, что делаешь? – Сижу, – ответил Изуку, и сам удивился тому, как спокойно это прозвучало. – Мне так удобнее. Ты против? Пауза. Долгая – настолько, что Изуку успел испугаться, не переступил ли он черту. – Я не против, – сказал он наконец, и в его голосе Изуку услышал что-то, что не мог расшифровать. – Но если тебе станет неудобно – ты скажешь. – Скажу. Изуку устроился удобнее, прижавшись спиной к его груди. От него пахло сандалом и чем-то металлическим – запах лекарств, к которому Изуку уже привык. Его тело было твёрдым и тёплым, и сидеть на нём было странно, но не неприятно. Совсем не неприятно. Он снова открыл книгу и продолжил читать. Постепенно он почувствовал, как Все За Одного расслабляется – медленно, рывками, словно разжимает стальную пружину. Его руки, до этого лежавшие на подлокотниках, неуверенно переместились: одна легла на спинку дивана, другая – осторожно, почти невесомо – на талию Изуку. Изуку не показал виду. Но внутри у него пела маленькая, глупая, торжествующая мысль: он меня коснулся. Он коснулся меня первым. Это было началом.

***

В следующие несколько дней Изуку продолжил свои «эксперименты». Он не думал об этом как о манипуляции – скорее, как о сборе данных. Ему нужно было понять границы. Понять, что Все За Одного позволяет себе, а что – нет. Понять, как далеко он сам готов зайти. На следующий день он взял его за руку во время прогулки по саду. Просто взял – и всё. Без предупреждения, без вопроса. Все За Одного не отнял руку. Его пальцы дрогнули, но остались на месте, и через несколько секунд сжались вокруг ладони Изуку – не сильно, но достаточно, чтобы Изуку почувствовал ответное тепло. Ещё через день Изуку попросил его помочь с плаванием. – Ты не умеешь плавать в бассейне, – заметил Все За Одного. – Я не умею плавать хорошо, – поправил Изуку. – Ты говорил, что можешь чувствовать мои движения. Можешь подсказывать. – Я могу. – Тогда поехали. Все За Одного сидел у края бассейна в своём кресле, а Изуку плавал – сначала неуверенно, потом всё лучше, – и каждый раз, когда он сбивался, его голос звучал над водой: «Подними левую руку», «Выпрями спину», «Не борись с водой». Изуку слушался, и с каждым разом у него получалось всё лучше. Но главное было не в плавании. Главное случилось потом, когда он вышел из бассейна и, не задумываясь, подошёл к креслу, положил мокрую голову ему на колени и закрыл глаза. – Устал? – спросил Все За Одного. – Да. Его рука легла на волосы Изуку – осторожно, почти неосязаемо. Потом начала гладить. Изуку замер, боясь спугнуть момент. Пальцы у Все За Одного были большие и тёплые, и двигались они медленно, словно он запоминал текстуру его волос. – Я не сделаю тебе больно, – сказал он, и его голос был тихим, почти неразборчивым за шумом аппарата. – Ты веришь мне? – Верю, – ответил Изуку. И это была правда.

***

К концу месяца их динамика изменилась полностью. Теперь Изуку не спрашивал разрешения, когда хотел прикоснуться. Он просто делал это. Брал его за руку, когда они двигались по коридору – Все За Одного в кресле, Изуку рядом, держась за подлокотник. Прижимался к его боку, когда они сидели в гостиной. Забирался на кровать и клал голову ему на плечо, прежде чем заснуть. Все За Одного всё ещё не инициировал прикосновения – во всяком случае, не явно. Но теперь он отвечал по-другому. Его рука сама находила ладонь Изуку в темноте. Его пальцы зарывались в зелёные волосы, когда Изуку лежал рядом. Его объятия становились крепче, увереннее, словно он наконец разрешил себе то, что долго запрещал. Однажды вечером Изуку, сидя у камина, спросил: – Почему ты никогда не трогал меня первым? Все За Одного долго молчал. Огонь потрескивал, заполняя тишину. Потом он ответил: – Я боялся. – Ты? – Изуку не смог скрыть удивления. – Ты боишься? – Я боюсь одного, – сказал он. Его рот – единственная видимая часть лица – чуть искривился в горькой усмешке. – Потерять тебя. Если бы я позволил себе больше, чем ты был готов дать, ты мог бы испугаться. Мог бы возненавидеть меня. Я не мог так рисковать. – А сейчас? – Сейчас ты сам пришёл ко мне, – ответил он, и в его голосе прозвучала та самая странная, почти усталая нежность, которую Изуку слышал только тогда, когда они были вдвоём. – Ты выбрал. Теперь я могу позволить себе больше. Изуку повернулся к нему и, не думая, обнял его – обеими руками, крепко, насколько хватало сил, уткнувшись лицом в его грудь, туда, где под тканью рубашки угадывались трубки. Все За Одного ответил на объятие сразу, без заминки, словно ждал этого движения. Его руки сомкнулись на спине Изуку, прижимая его к себе – сильно, но не до боли. – Звёздочка, – прошептал он. Изуку замер. – Что ты сказал? – Звёздочка, – повторил Все За Одного. Его голос был ниже обычного, и дыхание сбивалось, хотя аппарат продолжал работать ровно. – Ты – мой свет. Единственный свет в этой темноте. Изуку не ответил. Он просто спрятал лицо у него на груди и закрыл глаза. В эту ночь он впервые заснул не просто рядом с ним, а в его объятиях – чувствуя тепло его груди, слыша гудение аппарата, ощущая на своих волосах тяжесть его ладони. Маска холодила лоб, когда Изуку прижимался к нему во сне, но он уже привык. И ему впервые за долгое время не приснилось ничего.