Там, где не ждали.

Изуку становилось всё сложнее молчать. Не в бытовом смысле – они разговаривали каждый день, и он давно перестал взвешивать каждое слово, прежде чем его произнести. Он спрашивал, что на завтрак, он комментировал книги, он рассказывал о птицах за окном. Речь больше не была для него испытанием, как в первые дни, когда каждый вопрос ощущался проверкой на прочность. Но они не говорили о главном. О том, что происходило между ними. О том, как менялась их связь – от страха к терпимости, от терпимости к привязанности, от привязанности к чему-то, чему Изуку пока не мог подобрать названия. Они касались друг друга, спали в одной постели, он сидел у Все За Одного на коленях, когда читал ему вслух, – и всё это происходило в тишине. Без обсуждений. Без объяснений. Словно это была игра, правила которой никто не удосужился записать. Изуку, с его аналитическим умом, такое положение вещей не устраивало. Ему нужно было понимать. Нужно было называть вещи своими именами. Потому что пока вещь не названа, она как будто не существует – а он хотел, чтобы существовала. Чтобы была настоящей.

***

Он начал издалека. Однажды вечером, когда они сидели в гостиной и огонь догорал в камине, он спросил: – Почему ты никогда не злишься на меня? Все За Одного повернул голову в его сторону. Отсветы пламени плясали на его маске, и Изуку видел, как напряглась его челюсть. – А должен? – Я не знаю, – честно ответил Изуку. – Но я делаю много всего. Иногда я думаю, что я… надоедаю. Или мешаю. Или веду себя неправильно. – Ты не можешь вести себя неправильно, – сказал Все За Одного. – У тебя нет правил. – Я помню. Ты говорил. – Изуку помолчал, подбирая слова. – Но у всех есть правила. Даже если их не произносят вслух. Когда я жил с мамой, были правила. Когда я ходил в школу, были правила. Когда я сидел в клетке… Он осёкся. Он редко говорил о клетке. – …там тоже были правила, – закончил он тише. – Не делай резких движений. Не смотри в глаза. Ешь всё, что дают. Не плачь, если могут услышать. Все За Одного молчал. Он не перебивал и не торопил – просто ждал, как ждал всегда. Но его пальцы сжались на подлокотнике – Изуку заметил это боковым зрением. – Я просто хочу понять, – продолжил Изуку. – Что я могу сделать, чтобы ты… не разозлился? Чтобы ты не передумал? – Я не передумаю. – Откуда ты знаешь? – Потому что я ждал тебя двести лет, – сказал Все За Одного, и его голос был ровным, но в нём звенело что-то, похожее на колокол, – что-то глубокое и неподвижное. – Я не передумаю из-за того, что ты задаёшь вопросы. Или плаваешь слишком долго. Или не доедаешь ужин. Изуку моргнул. – Ты заметил, что я не доедаю ужин? – Я замечаю всё, что касается тебя. Повисла пауза. Изуку не знал, что с ней делать, – она была не неловкой, а какой-то наполненной, как воздух перед грозой. – Это пугает, – сказал он наконец. – Что именно? – То, как ты… – он запнулся, подыскивая слово, – то, как много я для тебя значу. Я к такому не привык. – Ты привыкнешь. – Ты всегда так говоришь. «Ты привыкнешь». «Со временем». «Когда будешь готов». – Изуку посмотрел на него. – А ты сам? Ты готов? Все За Одного наклонил голову. – К чему? – К этому, – Изуку обвёл рукой пространство между ними. – К нам. К тому, что происходит. Ты говоришь, что ждал двести лет, но это было ожидание в теории. А теперь я здесь, и я настоящий. И я не знаю, может быть, ты разочарован. – Посмотри на меня, – сказал Все За Одного. Изуку посмотрел. На маску, закрывавшую верхнюю часть лица. На трубки, уходящие под воротник. На шрамы – старые, побелевшие от времени, ползущие по шее к челюсти. На рот – единственное, что осталось от человеческого лица. – Я не вижу тебя, – сказал он. – В прямом смысле. После боя у меня не осталось глаз. Но я чувствую тебя – каждое движение, каждый вздох, каждую перемену в твоём настроении. Ты не можешь меня разочаровать. Ты не можешь сделать что-то не так. Ты – именно тот, кого выбрала причуда. Именно тот, кого я искал. Именно тот, кто мне нужен. Изуку почувствовал, как щёки заливает румянец. – Ты никогда не говоришь таких вещей, – пробормотал он. – Ты никогда не спрашивал.

***

После этого разговора что-то изменилось. Нет, внешне всё осталось прежним: бассейн, книги, ужины при свечах. Но Изуку стал смелее. Он больше не боялся спрашивать – не только о правилах, но и о чувствах. – Что ты чувствуешь, когда я рядом? – спросил он однажды утром, лёжа в постели и глядя в потолок. Все За Одного лежал рядом. Его дыхание было ровным, с привычным механическим присвистом, но Изуку уже научился различать его оттенки и знал, что он не спит. – Покой, – ответил он после паузы. – Покой? – Да. У меня его не было очень, очень давно. Десятилетия. Может быть, век. А теперь есть. – И всё? – А что ещё должно быть? – Я не знаю, – признался Изуку. – Но когда я думаю о тебе, я чувствую… много всего. Не только покой. Ещё благодарность. И страх – немного, совсем чуть-чуть. И что-то ещё. – Что? – Тепло. Вот здесь. – Он прижал ладонь к груди. – Как будто внутри горит свеча. Все За Одного повернулся к нему – не глазами, которых не было, а всем телом, как делал всегда, когда хотел показать, что слушает особенно внимательно. – Это причуда, – сказал он. – Что? – Это ощущение. Свеча. Так работает связь. Изуку замер. Он знал о причуде «Родственная душа», но до этого момента она была для него чем-то абстрактным – тем, что привело их друг к другу, но не тем, что продолжает работать сейчас. – Она всё ещё действует? – спросил он. – Да. Она замолчала в тот момент, когда я тебя нашёл. Но она не исчезла. Она просто… успокоилась. И теперь она связывает нас. – Как? – Я не знаю точно, – признался Все За Одного, и это признание прозвучало так редко, так непривычно для человека, который всегда всё знал, что Изуку почти улыбнулся. – Я никогда не встречал ничего подобного. Но я чувствую то же, что и ты. Тепло. Свечу. Тебя. Изуку закрыл глаза. Ему не нужно было больше вопросов – во всяком случае, сейчас. Он просто лежал и чувствовал, как в груди разгорается та самая свеча, о которой они говорили.

***

Вопрос о счастье он задал позже – через несколько дней, когда они сидели в библиотеке. За окном падал первый снег – редкий, неуверенный, словно зима ещё не решила, стоит ли ей вступать в свои права. Изуку смотрел на белые хлопья, кружащиеся за стеклом, и думал о том, что впервые в жизни ему не холодно. – Ты счастлив? – спросил он, оторвавшись от книги. Все За Одного сидел в кресле у окна. Снег за его спиной падал беззвучно, как в немом кино. – Я не знаю, – ответил он. – Как это можно не знать? – Я не задавал себе этот вопрос уже много десятилетий, – сказал он. – Счастье – это не то, на что я рассчитывал. У меня были цели. Планы. Враги. Союзники. Счастье в этом списке не значилось. – А теперь? – А теперь я не знаю, как оно называется, то, что я чувствую, – ответил Все За Одного. – Но я знаю, что утром я хочу проснуться. Знаю, что вечером я хочу слышать твой голос. Знаю, что когда ты берёшь меня за руку, мир становится… меньше. Управляемее. Как будто всё, что было раньше, имело смысл, потому что вело к тебе. Он помолчал. Его рот – единственное, что было видно под маской, – чуть изогнулся. – Если это счастье, то да. Я счастлив. Изуку отложил книгу, подошёл к нему и взял за руку. Пальцы у него были тёплые, несмотря на холод за окном. – Это счастье, – сказал он. – Я тебе точно говорю.

***

В ту ночь Изуку долго лежал без сна и думал об именах. О том, как странно они устроены. Имя – это то, что ты даёшь тому, кого знаешь. Не функцию. Не титул. Не роль. А человека. Он знал его как Все За Одного уже несколько месяцев, и это имя подходило ему – холодное, величественное, пугающее, – но оно не было настоящим. Оно было маской, такой же, как та, что закрывала его лицо. Изуку хотел узнать настоящее имя. Не сейчас – он ещё не был готов спросить. Но он чувствовал, что этот вопрос зреет внутри, как зреет плод. Когда-нибудь он задаст его. И когда это случится, всё изменится. Он повернулся на бок и посмотрел на человека рядом. Тот спал – дыхание было глубоким и ровным, аппарат тихо гудел у изголовья, а маска, как всегда, закрывала изуродованную верхнюю половину лица. Но Изуку видел его рот – расслабленный, не сжатый в привычную тонкую линию, – и думал о том, что даже такая малость может сказать о человеке больше, чем целая речь. – Спокойной ночи, – прошептал Изуку, не ожидая ответа. Но ответ пришёл – не словами, а движением: рука Все За Одного нашла его ладонь и легко сжала. Изуку закрыл глаза.