Там, где не ждали.

Изуку долго не решался спросить. Не из страха – страх перед Все За Одного давно перестал быть тем леденящим ужасом, который сковывал его в первые дни. Теперь это было другое чувство: опасение задеть. Задеть не монстра, не злодея, не человека, который мог уничтожить его одной мыслью, – а того, кто называл его звёздочкой. Того, кто гладил его по волосам, когда он засыпал. Того, кто ждал его двести лет. Спрашивать имя у человека, который его не носит, – всё равно что просить его раздеться посреди людной площади. Изуку понимал это интуитивно, даже если не мог сформулировать словами. Но вопрос зрел. Каждую ночь, лёжа в постели и слушая ровное механическое дыхание, он думал об этом. Каждый раз, когда Все За Одного поворачивал голову на звук его голоса, он думал об этом. Каждый раз, когда чужие пальцы сжимали его ладонь в темноте, он думал: у тебя должно быть имя. У всех есть имя. Какое у тебя? К середине декабря вопрос перестал помещаться внутри.

***

Это случилось вечером. За окнами особняка лежал снег – не тот первый, неуверенный, а настоящий, декабрьский, укрывший сад белым покрывалом. В камине горел огонь, и его отсветы играли на металлической поверхности маски, заставляя её казаться почти живой. Изуку сидел на коленях у Все За Одного – это уже стало его привычным местом, – но сегодня он не читал. Просто сидел, прижавшись спиной к его груди, и смотрел на пламя. – Ты задумался, – сказал Все За Одного. Это был не вопрос. – Да. – О чём? Изуку помолчал. Сердце билось где-то в горле – не от страха, а от важности момента. Он знал, что обратного пути не будет. – Можно задать тебе вопрос? – Ты всегда можешь задать мне вопрос. – Любой? – Любой. Изуку повернулся к нему – не вставая с колен, просто развернувшись, чтобы видеть его лицо. Маска была совсем близко. Он видел каждую царапину на металле, каждую заклёпку, каждое сочленение трубок, уходящих под воротник. – Как тебя зовут? – спросил он. – На самом деле. Тишина. Огонь потрескивал в камине. Где-то в глубине дома тихо гудели генераторы. Аппарат у изголовья кресла работал ровно, с привычным механическим присвистом. Но человек, к которому Изуку обращался, молчал. Прошла минута. Может быть, две. Изуку уже начал думать, что переступил черту – невидимую, необозначенную, но от этого не менее реальную. Он уже хотел сказать «прости, забудь», но тут Все За Одного заговорил. – Прошло больше ста лет с тех пор, как кто-то спрашивал меня об этом. Его голос был тихим – не угрожающим, не холодным, а просто тихим, словно он обращался не к Изуку, а к самому себе. – Я не уверен, что помню, – продолжил он. – Не само имя. Имя я помню. Но то, как его произносить. То, как оно звучит, когда его говорит кто-то другой. – Я могу произнести его, – сказал Изуку. – Если ты скажешь. Все За Одного чуть наклонил голову. Его рот – единственное, что Изуку мог видеть по-настоящему, – искривился в странной, горькой усмешке. – Ты хочешь знать имя человека, которого больше нет, – сказал он. – Того, кем я был до всего этого. До причуд. До войн. До того, как я стал Все За Одного. Того человека нет уже очень, очень давно. Осталась только функция. Роль. – Ты не функция, – тихо сказал Изуку. – Ты человек. Ты спишь. Ты ешь. Ты дышишь. – Он коснулся пальцами его груди, там, где под тканью рубашки угадывались трубки. – Ты не можешь быть только ролью. Ещё одна долгая пауза. Потом он вздохнул – глубоко, с присвистом аппарата, – и заговорил. – Когда-то у меня была фамилия. Обычная японская фамилия, одна из тысяч. Я почти забыл, как она звучит. Но имя… – Он помолчал. – Имя я помню. Меня звали Зен. Изуку замер. – Зен, – повторил он едва слышно. – Да. Это имя дала мне мать. Она говорила, что оно означает «широкий взгляд». Ирония в том, что теперь у меня нет глаз. Изуку не знал, что сказать. Он смотрел на этого человека – старого, раненого, изуродованного, – и пытался совместить в голове два образа. Все За Одного – повелитель теней, враг Всемогущего, человек, чьё имя не произносили вслух. И Зен – кто-то, у кого была мать. Кто-то, кто получил имя в подарок и пронёс его через два столетия. – Зен, – повторил он снова, пробуя имя на вкус. – Я давно не слышал, как его произносят, – сказал Все За Одного. – Только в собственных мыслях. И то редко. – Я могу называть тебя так? – Если хочешь. – А ты хочешь? Все За Одного – Зен – медленно поднял руку и коснулся его щеки. Пальцы дрожали – та самая дрожь, которую Изуку замечал каждый раз, когда он позволял себе прикосновение. Но теперь он не отдёргивал руку и не брал дрожь под контроль. Просто дал ей быть. – Я хочу, – сказал он. – Но это странно. Словно я примеряю старую одежду, из которой вырос. – Тогда я буду называть тебя так. Иногда. Когда мы одни. – Мы почти всегда одни. – Значит, почти всегда. Изуку положил ладонь поверх его руки, прижимая её к своей щеке. Пальцы у него были тёплые и шершавые – Изуку только сейчас заметил, что на подушечках есть мозоли, старые, почти стёршиеся, но всё ещё заметные на ощупь. Интересно, откуда они у человека, который последние три года провёл в инвалидном кресле? Может быть, от меча. Может быть, от чего-то другого. Может быть, от сотен лет, которые он прожил до того, как стать слепым и неподвижным. – Зен, – произнёс Изуку ещё раз, словно запоминая. – Да, – ответил он. – Это я.

***

В эту ночь Изуку долго лежал без сна, глядя в потолок. Зен. Он знал его имя. Это было странное чувство – как будто он получил ключ от двери, которую никто не открывал сто лет. Как будто ему доверили тайну, которая была больше, чем любая государственная измена или военный секрет. Имя человека. Просто имя. Но в этом имени было всё: его прошлое, его уязвимость, его человечность, которую он прятал так глубоко, что почти сам в неё перестал верить. Изуку повернулся на бок. Все За Одного – Зен, поправил он себя мысленно, – спал. Его дыхание было ровным, аппарат тихо гудел, маска закрывала изуродованное лицо. Но теперь, глядя на него, Изуку видел не только трубки и шрамы. Он видел человека, у которого когда-то была мать. Человека, который когда-то был просто Зен. – Спокойной ночи, Зен, – прошептал он. И в тишине спальни, перекрывая шум аппарата, ему ответил голос: – Спокойной ночи, Изуку.

***

На следующий день всё было по-прежнему. Завтрак на подносе. Бассейн, в котором Изуку уже плавал почти уверенно, без подсказок. Книги в библиотеке. Прогулка по заснеженному саду, где Все За Одного – Изуку всё ещё привыкал к новому имени – сидел в кресле у окна, а он бегал по дорожкам, оставляя следы на нетронутом снегу. Но что-то изменилось. Изуку чувствовал это в том, как они разговаривали. В том, как Зен – он заставил себя произнести это имя мысленно – теперь чуть чаще поворачивал голову на его голос. В том, как его пальцы, когда он брал Изуку за руку, больше не дрожали. Что-то встало на место. Что-то, что было сломано, начало зарастать – не у Изуку, а у него. У человека, который прожил двести лет без имени. Вечером Изуку сидел у камина, а Зен – он решил, что сегодня будет называть его так весь день, – сидел рядом. Его рука лежала на спинке дивана, почти обнимая Изуку за плечи, но не касаясь. Почти. – Зен, – сказал Изуку. – Да? – Ничего. Просто проверяю, что это всё ещё работает. Тот хмыкнул – низкий, горловой звук, который Изуку редко от него слышал. – Работает, – сказал он. – Ты единственный, кто может это произносить. Больше никто. – Почему? – Потому что больше никому я не позволю. Изуку почувствовал, как в груди разгорается та самая свеча – теплее, чем обычно. Он прижался ближе, и рука на спинке дивана наконец легла ему на плечи. – Я рад, что ты есть, – сказал Изуку, глядя в огонь. – Я тоже, – ответил Зен. Это был первый раз, когда он сказал это прямо. Изуку запомнил этот момент – запах дыма, треск поленьев, тяжесть чужой руки на своём плече, – потому что именно в этот момент он впервые подумал, что, может быть, всё это не просто выживание. Может быть, это и есть жизнь.