Jeongdon

      В узком, давящем пространстве стоит смрад, от которого тошнит с первого вдоха: медикаменты, смешанные с едким антисептиком и холодным, металлическим запахом стали. На медицинских лотках сверкают инструменты — но в их блеске нет ничего стерильного. Хирургические ножи, скальпели с лезвиями-лепестками, зажимы с зубчиками, которые будут хрустеть, смыкаясь на живом, изогнутые иглы, что ищут плоть, как червь землю. Они мирно покоятся, выложенные в идеальном порядке, но в этом покое чудится терпеливое ожидание — они хотят играть с человеческой плотью, с криком, застревающим в горле.        На стеллажах, уходящих к потолку, теснятся стеклянные банки с мутными и прозрачными жидкостями — этикетки разворачиваются к свету, словно хвастаясь названиями: одни усыпляют, другие заставляют бодрствовать и чувствовать каждое касание лезвия, третьи окрашивают мочу в красный, а белки глаз — в жёлтый. Хирургический столик на колёсиках замер у изголовья кресла — на нём, как на блюде, выстроились шприцы разных граммовок от маленьких, почти игрушечных, до огромных, способных выпустить в вену воздушную пробку или ввести яд, от которого не опомниться.       Намджун медленно, с пугающей торжественностью натягивает чёрные перчатки на свои массивные ладони — резина глухо щёлкает, обтягивая каждую фалангу, превращая живые пальцы в бездушные инструменты. Он поправляет часы на запястье, и металлический звон браслета режет тишину, как первый удар гильотины. Затем сгибает руки в локтях, поднимая их на уровень плеч — жест хирурга, готового резать. Его лицо скрыто под медицинской маской, и это страшит больше, чем если бы он улыбался, потому что невозможно прочитать эмоции и понять, что происходит за этим белым барьером, только темно-карие омуты глаз отражаются в стёклах его очков. Поверх безупречного чёрного классического костюма накинут белоснежный врачебный халат — девственно чистый, почти светящийся в полумраке. Этот контраст — чёрное и белое, жизнь и смерть, врач и убийца — заставляет кровь стынуть в жилах.       А в центре этого стерильного ада — Субин.       Парень, прикованный по рукам и ногам стальными кольцами. Металл впился в запястья и лодыжки, оставляя синеватые кровоподтёки ещё до того, как врач приступил к работе. Его шея плотно, почти ласково прижата к потрёпанной коже эшафота — грубый ремень не даёт голове двинуться, заставляя смотреть только вверх, только на того, кто приближается в белом халате. И в глазах пленника лишь дикий, первобытный испуг. Тот самый, который не спутаешь ни с чем: зрачки расширены так, что радужка исчезла, взгляд мечется, как загнанный зверь, не находя выхода, губы дрожат, пытаясь сложиться в мольбу, но язык не слушается — он прирос к нёбу от ужаса. Парень дёргается, пытаясь ослабить хватку колец, но сталь только больнее вгрызается в кожу. Когда тень Намджуна падает на его лицо, пленник закрывает глаза не от смелости — от животного, слепого желания не видеть того, что произойдёт дальше.       – Мне всегда было интересно посмотреть на количество серого вещества в твоей черепной коробке, – серьезный голос Дока режет острее любого скальпеля, – потому что, судя по твоим выходкам, его у тебя и не было. Такой клинический случай я не упущу.       Субин жадно ловит каждое слово, его сердце от ужаса обливается в адреналине. Он дергается еще, уже не с целью выбраться, а сбросить гормональный передоз через мышечную активность.       – Д-д-док – сухо хрипит, ели отдирая язык от неба, сжимается в кожаное кресло, не в силах сказать что-либо еще.       Мужчина достает хирургический шовный материал, что тонкими нитями растягивается в черных руках Кима. Он на глаз отмеряет количество, необходимое для работы и специальными ножницами отрезает. Субин с ужасом следит за каждым движением: его тело подбрасывает от паники, нет, определённо нельзя смотреть на этот процесс.       – Я взял тебя на работу лишь из уважения к твоему погибшему отцу. Он, в свое время, был прекрасным дворецким. Тише воды, ниже травы. А жидкости и зелени, как ты знаешь, у нас на десятки плантаций, – спокойно произносит Намджун, выбирая из набора нужного ему размера травматическую хирургическую иглу с французским ушком.       Парень закрыл глаза, его веки подрагивали. Он слышал звон метала, разбавляющий голос мужчины. Но легче не становилось – напротив, только страшнее. Воспоминания о любимом отце заставили уголки губ парня опуститься, выражая искреннюю печаль.       – Только вот ты, к сожалению, не похож на своего отца. Чувство собственной важности слишком завышено. Кто ты такой, Субин? – спрашивает едко, словно вгоняя яд под кожу, но на деле еще даже не касавшись. С ювелирной точностью попадает нитью в иглу, укладывая в чашу подготовленный инструмент.       – Ппр-простите Док! – вскрикивает нечеловеческим воплем парень, открывая широкие глаза, цепляясь за последнюю зыбкую надежду на освобождение.       Намдужн вскинул брови и хрипло захохотал, отчего ткань маски немного вздрагивала на его лице.       –Ты испугал до ужаса хрупкого парня, который и без тебя обрел глубокую психологическую травму на досуге. Она не успела укрепиться и уйти в подсознание, как ты тут же добавил, проходясь ножом по кровоточащей ране. Твои извинения не вернут стабильность сломанному мальчишке, Субин – отчитывает, словно отец провинившегося сына, – запомни, словами нельзя раскидываться, они могут нанести вреда больше, чем действия. Но теперь ты не будешь открывать свой рот. Поэтому, разрешаю сказать последнее слово, – заканчивает Намджун. От стали и злости в голосе мужчины парень кричит, не зная, как по-другому уже обуздать свой страх. Смотрит диким зверем, начиная брыкаться и орать, пытаясь вырваться из своей гильотины: он понял, что собирается сделать Доктор.       – Нееет! Пожаааалуйста! Ктоо нибууудь спасите! – срывает голос провинившийся, из глаз текут вынужденные слезы, страх застал врасплох.       – Вряд ли это были твои желанные последние слова, но ты сделал свой выбор, милый, – опасным тоном информирует, поднимая на искусственный белый свет шприц с прозрачной жидкостью, в несколько кубов заполненной внутри пластика, выдавливает пару капель из иглы, второй рукой пальцами щелкая по стенкам шприца, а после поворачивается к своей жертве.       – Мне любопытно, как деформируется твоя Зона Брока в мозгу после отключения артикуляционного аппарата от психической деятельности. Поэтому не переживай, не дам умереть тебе быстро, – усмехается Намджун, его глаза сияют диким блеском, он наклоняется к лицу парня.       Субин раскрывает рот и застывает, словно заяц, выбежавший под колеса машины. Намджун пальцами закрывает рот и пускает под уголок губ иглу, вливая медленным нажатием содержимое шприца.       Парень мечется на кресле, вырываясь из крепких лап, мычит в замкнутую челюсть, но не в силах помочь себе хоть чем-нибудь. Губы и мышцы вокруг рта сводит, а после они резко немеют, не поддаваясь контролю обладателя. Субин не в силах открыть рот, пошевелить губами – все налито свинцом. Он мычит что-то невнятное, играя бровями и морща лоб: единственные теперь рабочие мимические мышцы.       – Даже если не брать в расчет, что подпортил психику парню, ты выдал незнакомому человеку род деятельности не только нашей организации, но и Чондона, подставляя меня и всех Фармацевтов, – объясняет роковую ошибку парню, цепляя свой инструмент, – ты знал, что мы собирались заключить договор с ними.       Хрирургическая игла прорезает кожу под нижней губой с краю, Ким смотрит на свое рабочее место, как на холст, оценивая, – сделаем тебе легкую улыбку приветливую, как думаешь?       Субин мычит, пытаясь выбраться. Он не чувствует боли из-за сильной дозы анестезии, но было неприятное ощущение впивающейся иглы в мышцы.       – Да, я тоже так считаю, – соглашается врач, продевая нитью над верхней губой, затягивая первый шов, а после снова проникает иглой в плоть под кожей, – из-за твоей глупости, мне нужно не допустить теперь, чтобы светловолосый лишился рассудка. Ты сам видел, что он через некого парня связан с Доном. И в наших общих с ним интересах не потерять Белоснежку. Если это все же случиться, то отдам тебя на эшафот в Чондон. Они, как ты знаешь, славятся изысканностью пыток, – хмыкает Намджун, крепко затягивая нити, навсегда лишая возможности молодого Субина открыть рот и говорить.       Заканчивая ювелирную работу, оценивающе рассматривает. Парень в кресле смиренно принял свою учесть, ослаб, поэтому перестал дергаться. Док взял стеклянный бутылек с полки, открывая колпачок, набирая шприцом поменьше жидкость из темного стекла. Тонкий, почти прозрачный кончик иглы проникает в уголок рта. Прозрачная жидкость с лёгким желтоватым оттенком вливается в мышцы. Парень округляет глаза и вопросительно смотрит на мужчину в халате.       – Это Акант, – начинает объяснять Ким, – Синтезированный мною нейротоксин, который на молекулярном уровне разрывает связь между нервным окончанием и мимической мышцей, он внедряется в митохондрии мышечных клеток, вызывая необратимый апоптоз.       Намджун вкалывает еще пару таких уколов с другой стороны губ, в скулы и уголки челюсти, отстраняясь с пустым шприцом, рассматривает свою работу.       Обессиленный парень был похож на жуткую куклу: шов по всему рту расползался темной нитью, заставляя уголки приподняться в искусственной улыбке. Нижняя часть лица опухла, а кожа покраснела из-за введения опасных инъекций.       – Через час анестезия отпустит и наступят судороги мышц лица, после они сменятся новым онемением. Из побочных эффектов могут быть сложности со смыканием век, но вряд ли ты собираешься спать в ближайшее время, – комментирует Док, глядя на свои золотые часы, – Питательные вещества пару дней медсестра будет вкалывать, а там будем смотреть по состоянию Белоснежки. От него теперь зависит твоя жизнь. Если вдруг, тебе взбредёт в голову распороть рот, говорить ты все равно больше не сможешь.       Мужчина разворачивается, укладывая шприц на столик, снимает халат и вешает на крючок в углу. Поправляет костюм и, окидывая взглядом парня, смирно сидящего на кресле.       – На будущее Субин, когда я говорю «приглядеть», я не имею в виду нарушать правила. Впрочем, этот урок уже усвоен, надеюсь. – хмыкает Намджун, снимая перчатки и маску, складывает в одну руку – мусор за пределами операционной.       Ким выходит и закрывает за собой дверь, оставляя парня совершенно одного в холодном, воняющем медикаментами, пространстве, прикованного к креслу с зашитым ртом и почти мертвыми мышцами нижней части лица.       Он проклинает Белоснежку.