Jeongdon

      Особняк Чондона погрузился во тьму. Ночь царевной бродила по тихим коридорам. Большинство обитателей нежалось в своих постелях. Лишь одинокие статуи сверкали в лунном свете, что дорожкой прокладывался из огромного окна вдоль коридора. Тишина концентрировалась, звоном бы ощущалась, если бы слушатели были. Но ни единой живой души в пространстве. Чернота скапливалась по углам, бесшумно наблюдала за ликом луны.       В это время несколькими уровнями ниже, там, куда у естественного света не было и малейшего шанса пробраться, подглядеть, в темном смраде и сырости тишина разрывалась по швам от нечеловеческого крика боли. Все люди, запертые в клетках, подобно темноте на жилых этажах: прятались по углам, забившись от страха к холодным стенам, бесшумно наблюдали испуганными глазами за черной фигурой, что тащит за собой, словно мешок с цементом, парня с пшеничными волосами. Именно за них мужчина в черных кожаных перчатках волочил провинившегося. Плач заполнял пространство, парень дергался рефлекторно, ткань его рабочей одежды стиралась о сырой и твердый бетонный пол. Он не был связан ни по рукам, ни по ногам, но выбраться из мертвой цепкой хватки не мог ни физически, ни морально. Страх мышцы тела парализовал. Лишь слезы и всхлипы портили миловидное лицо.       Хосок с силой швыряет человека в открытую клетку, самую крайнюю в длинном коридоре. Местные знали: северный угол – самый опасный. Пустое пространство, оборудованное лишь смазанными мазутом цепями, свисающими с потолка на мощных карабинах, деревяным столом на котором куча железяк страшных, ржавых с запекшейся кровью, стулом с тонкой спинкой и небольшим искривленным ящиком в углу холодного помещения. Воняло кровью, химией и опаленной плотью. Тошнотворный запах забивался в нос, усиливая страх.       Парень дрожал, не в состоянии пошевелиться от дикого ужаса, сковавшего тела. Перед глазами в потемках все плыло, лишь черная фигура, словно смерть проплывала перед. Чон резко с хрустом костей вытягивает руку – немного больше силы и вырвет с корнем, – пристёгивает к цепям, то же делает и со второй, подвешивая парня чуть ниже уровня своей груди, заставляя на коленях перед собой стоять. Обводит ледяным взглядом, цепляя за подборок, заглядывает в помутневшие от ужаса глаза, что бегали, метались трусливо по его фигуре. Пальцы в черной коже сжимают челюсть, принося дикую боль от сдавливания. Парень кричит, пытаясь дергаться, но так боль лишь усиливается. Слезы по щекам текут, катятся крупными каплями на перчатки Хосока. А его равнодушное выражение лица будоражит.       Все зрители в других клетках понимают – живим парень уже не выйдет.       Работник, уже бывший, водит глазами по фигуре своего босса, хочет сбежать, стереть ноги в кровь, лишь бы не видеть его черные обжигающие льдом омуты, не чувствовать хватку его руки. Он прикрывает глаза и с новой силой начинает плакать, захлебываясь собственными слюнями и соплями. А Хосок продолжает держать подбородок в руках, сжимает сильнее, прожигая дыру в крысе.       – Чем ты собирался меня убить? – голос жестокий, пугающий до одури, нечеловеческий, слишком грубый.       Парень крупно дорожит, его лихорадит от голоса, что паническую атаку вызывает своей опасностью.       Плач переходит в вопль.       – Отвечай – приказывает. Не кричит, не выдает эмоции, но требует без каких-либо «но».       – Я..яд..Отравить... – мямлит сквозь крик, не в состоянии физически что то сказать внятное.       Ни одна мышца на лице Хосока не дрогнула.       – Славно. – отвечает он коротко, словно гильотина опускается резко, отрубая голову.       Парень округляет глаза, он не ожидал этих слов на признание. Он резко замолкает, а ужас парализует тело, он бы упал, но цепи лязгом разрывают воздух, не позволяя этого сделать. Если до этого было просто страшно, теперь это смертельный испуг. Не знание своей участи – хуже, чем сама учесть.       Чон резко отпускает подбородок, окидывая взглядом парня, не выдавая ничего кроме стального взгляда. Мужчина отстраняется и подходит к столу, рассматривая содержимое, анализируя что-то свое.       Сердце парня забилось так быстро, а дыхание сбилось, он следил за черной спиной, из последних сил фокусируя на ней свой взгляд. Звук металла заставлял содрогаться даже сосуды, а скрежет чего-то кожу резал неприятными мурашками.       Мужчина развернулся и медленно подошел к своему несостоявшемуся палачу с железными щипцами. Парень ошарашенно смотрит на оружие пыток в руках несостоявшейся жертвы и начинает в конвульсиях биться, орать животным побитым, боясь до смерти неизвестности, в которой ничего хорошего нет. Мужчина демонстративно схлопывает плоские зубцы щипцов, разрезая металлическим скрежетом воздух. От этого предатель кричит сильнее, его вопли нечеловечьи пространство заполняют.       А у Хосока ухмылка расцветает на устах. Жалкие людишки, накручивают себя и сами страдают от страха, который выдумали в своей голове. Забавляет. Дикий ужас в круглых глазах – эмоция стабильная, но уникальная.       Никто не хочет умирать. Ничего, Хосок делает так, что его жертвы желают упасть в лапы смерти.       Но пока, вместо того, чтобы коснуться дрожащего хрупкого тела, Чон разворачивается и медленно, словно зомби, уходит из клетки, оставляя дверь открытой. Он не собирался вторгаться в тело пленника. У него совершенно другие планы на его никчемную жизнь.       Парень отрывисто выдыхает, сжимая руки в кулаках, пальцы на ногах. Неужели пронесло. Нет, здесь, определенно есть подвох. Он работал на Хосока пол года и знает, что мужчина не оставит его без наказания за предательство. Страх не отпускает, но крики стихают. У него есть время, так ему кажется.       Вместо этого крик доносится откуда-то из коридора. Пронзительный, низкий, явно принадлежит мужчине. И в нем парень в униформе узнает своего заказчика. Мистера Ину, главу Ичхона, который полгода назад послал его в Чондон на разведку. Парень дернулся в желании побежать на голос и узнать, что произошло. Слезы по новой накатывают от страха не за себя, за него. Парнишка так обожал своего настоящего господина. Он только ради него терпел Чона, терпел Чондон с его обилием правил и никогда их не нарушал. Все ради яркого, оптимистичного господина. Ему нравилось чувствовать себя козырем Ичхона.       Новый вопль боли разрывает пространство. Цепи натягиваются, он хочет к своему господину, но не может сдвинуться с места. А после знакомый до боли голос резко стихает. Страх за Мистера Ину разрывал легкие, заставлял брыкаться, плакать. Нет, он не должен был умереть, он ведь сильный, он ведь Дон.       Хосок медленно возвращается в открытую клетку, где метался предатель. Увидев мужчину в черном, застыл, переставая двигаться. Тело оцепенело, а сердце в пятки упало. А после он закричал.       Громко, звонко, напугано.       Он увидел мужчину, в его ржавых металлических щипцах был какой-то внутренний орган зажат, а по железке стекали капли бордовой крови. Во второй руке пластиковый стакан прозрачный. Но содержимое в ней имело тот же цвет, что и старенький металл. А на устах мужчины нездоровая улыбка.       Парень зажмурился, морщась, всхлипывая. Ему показалось, что Чон сердце принес. Его любимого господина. Слезы реками текут по щекам, тело сжимается от ужаса и мерзости увиденного. Он почувствовал, что фигура в черном приблизилась к нему, но глаза открывать не осмеливался. В нос ударил запах крови, противный такой, тошнотворный.       – У меня есть личное правило, – начинает нечеловечески холодный голос, словно роботизированный. Но в глубине интонации кроется превосходство истинного палача над истинной жертвой, – я плачу предателям той же валютой, – отрезает лезвием.       Парень сглатывает и приоткрывает глаза, не знает, зачем он это делает. Быть может, сквозь толщу страха присутствует невесомое любопытство.       – Твой любимый господин щедро поделился с тобой своей почкой, – начинает психопат, рассматривая свежий орган, который он достал одними щипцами из тела бывшего главы Ичхона, – четыре часа назад твой папочка принял сильный наркотик для того, чтобы стать моей игрушкой. Ты знаешь, что почки попадают под удар, пытаясь спасти своего хозяина от токсина, вывести скорее отраву из крови? – задает вопрос с дикой ухмылкой на устах, рассматривая кусок мяса, сжимая рукояти щипцов, и из органа от давления выливается новый порыв крови, Чон переводит взгляд на парня.       Пленник закашливается от ужаса, он по телу липкостью разливается. Он слышал, что Господин Чон старший – жестокий тиран, но чтобы настолько. Сердце замирает, почка его господина вызывала отвращение и боль, ведь, если выдрать орган из тела – обладателю не жить точно. Бывший работник Чона с новой силой плачет, истерит и захлебывается от боли утраты. Она разрывала изнутри.       – Я не закончил – рычит мужчина, ногой в грудь ударяет, заставляя отлететь предателя, – заткнись и слушай, мой дорогой убийца – приказывает, повышая тон только на секунду, а после возвращается в свой спокойный тембр.       Парень откашливается, падая на задницу, вяло поднимает голову на мужчину, тяжело дышит, грудная клетка от удара разрывалась от боли.       – Славно. – хмыкает, переводя взгляд на стакан, – а это кровь твоего покровителя, ты знал, что твой любимый папочка СПИДозный? Это уже даже не ВИЧ, – задумчиво катает жидкость по стакану, - он носил яркую одежду, чтобы отвлечь всеобщее внимание от того, что угасает.       – Ззачем! Зачееем вы это делаете! – надрывисто выкрикивает парень, прижимая к себе ноги, дыхание такое хаотичное, что восстановить его невозможно. Плакать больно, глаза жжет, а голова кружится и пульсирует в висках.       – Затем, чтобы научить тебя травить правильно, четко, наверняка. – проговаривает каждое слово спокойно, размеренно, но с убийственным подтоном, – ты сожрешь почку и получишь в организм сильную дозу токсинов, которые твой хозяин перерабатывал все это время. Яд, как ты выразился. А этим – он указывает на кровь в пластике – запьешь свой ужин. Через слизистую рта он попадет в кровоток. Вирус иммунодефицита это твой подарочек от горячо любимого Ичхона, – вскидывает бровь, – ты будешь медленно разрушаться изнутри, гнить, но умрёшь на глазах тех, для кого послужишь уроком – рычит Чон, нависая смертью над парнем.       От услышанного тот застывает. Неверие в услышанное – первое, что разноситься по телу, чтобы защитить свою психику. Нет, это бред. Мозг отказывается верить. Парень вертит отрицательно головой, пятится назад, смотря с ужасом в черные глаза.        Но Чон не приклонен. Он наступает на пытающегося убежать мальчишку, но ему не сбежать. Хосок наступает на ногу, давит подошвой, заставляя парня вскрикнуть от боли и открыть рот. Чон сует орган в рот парня, кидает щипцы и рукой в перчатке закрывает рот, давит на челюсть, заставляя жевать. Парень мычит, пытается выплюнуть солено-горький кусок сырого органа, тошнотворный рефлекс заставляет плечи вздыматься, а желудок резко сокращаться с соответствующим звуком, но мужчина слишком сильно держит челюсти сомкнутыми не дает этого сделать. Пленник мычит, слезы с уголков глаз катятся, а с уголков губ – кровь того, на кого работал почти всю свою жизнь. Истерика накрывает с головой, слюна обволакивает плоть, ему мерзко от себя, от происходящего, но все, что он мог: лишь мычать и плакать.       Чон с прищуром нездоровым смотрит на парня, давит на челюсть, заставляя зубы сомкнуться и жевать. Тело в цепях брыкается, но не может выбраться из крепкой хватки. Хосок заставляет смириться с участью и парень рефлекторно проглатывает, сходя с ума от рвотного рефлекса: плоть лезет обратно.       – Жри, ублюдок, твой господин такой вкусный, не правда ли? Он тебя любил, да? Ты умничка, целых шесть месяцев водил за нос Консильери, втерся в доверие и был готов по одному щелчку пальцев его отравить. Он бы гордился тобой, если бы ты сейчас не ел его внутренности – распаляется Чон, до боли сжимает подбородок, давит на психику предателя, ломает, по осколкам проходится. На глазах мужчины личность рушится, превращается в животного.        Нечеловеческим воплем воет пленник, опуская голову, дышит хрипло от боли, чувствуя металлический вкус крови и мяса во рту, преисполняясь ненависти к мужчине, к миру, к себе.       – Приятного аппетита, подумай после пищи над тем, насколько ты ничтожен, если подумал, что сможешь убить меня. А пока давай выпьем. За здоровье твоего папочки. – Рычит сухо, резко давит на подбородок, вливая в глотку кровь из стакана, заставляя захлебываться, кашлять, плеваться. Дергания парня сделали только хуже: капли зараженной крови попали в глаза, вызывая слезы как ответную реакцию. Заражение обеспечено.       Хосок усмехается с этого, выкидывая стакан, делает пару шагов назад, наблюдая за парнем. Тот от кашля сложился, падая лицом вниз, его держали на весу лишь скованные руки. Он плевался, пытаясь избавиться от вкуса. Но сил на крики не было. Голова кружилась, тошнило сильно, а слабость медленно сковывала тело. Диафрагма сокращалась, вызывая икоту.       – Травить нужно уметь филигранно, чтобы убить того, кто со смертью породнился. Кровь не врёт и не прощает. – кидает сухо и уходит из клетки, со скрипом металла запирая ее, щелкая замком.       Мужчина спокойно идет по коридору подвала, ловя на себе испуганные до одури глаза в клетках. Не обращая на них никакого внимания, подходит к раковине и снимает перчатки, моет руки с мылом, к нему подлетает человек в белом халате и падает в поклоне.       – Господин, перевели мужчину на верх, он без сознания, но жив. Операция по перекрытию сосудов прошла успешно, жить будет с одной почкой.       – Славно. Не дайте ему умереть, он мне нужен живым.       – Вас услышал – кланяется врач. Чон кидает на него короткий взгляд и покидает помещение, а врач уходит за ним. Подвал наполняется мертвой тишиной. Никто и пошевелится не смел, переваривал произошедшее.       Пока парень с пшеничными волосами в крайней клетке переваривал своего господина.