mama's boy

***

      Сначала была темнота. Не та темнота, к которой привыкаешь за ночь, когда глаза постепенно учатся различать очертания мебели, полоску света из-под двери, бледное пятно окна.       Эта темнота была другой — плотной, живой, она давила на веки, затекала в уши, заставляла сердце биться где-то в горле, потому что мозг не получал никаких сигназов от глаз и начинал паниковать.       Майкл лежал на чём-то мягком. И сыром. Он не мог понять. Под ним что-то пружинило, пахло плесенью, старым потом и ещё чем-то сладковато-кислым — запахом, который бывает в заброшенных домах, где годами не проветривали комнаты.       Он попробовал пошевелиться. Руки слушались. Ноги тоже. Это было первым удивлением — он ожидал, что его свяжут, или запрут в наручники, или сделают что-то такое, что лишит его возможности двигаться. Но нет. Он был свободен. Он мог встать, мог побежать, мог…

Куда?

      Мысль пришла холодная, липкая, как та грязь на дороге. Он не знал, где находится. Не знал, есть ли рядом дверь. Не знал, что по ту сторону темноты.       Майкл сел. Голова закружилась сразу — резко, тошнотворно. Он зажмурился, схватился за виски, подождал, пока мир перестанет вращаться. Во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу. Он не помнил, когда пил в последний раз. Вчера? Ночью? Джейк ушёл за помощью, а он…

Джейк.

      Желудок сжался в тугой узел. Майкл зажмурился и резко открыл глаза — бесполезно, темнота никуда не делась. Попробовал дышать глубже, но воздух был спёртым, тяжёлым, и каждый вдох отдавался где-то в груди тупой болью.

Он убил их.

      Незнакомец. Тот, кто стоял в амбаре. Тот, кто смотрел на его волосы и гладил их, как ребёнок. Тот, у кого глаза под маской были одновременно дикими и пустыми.       Майкл вспомнил, как арматура опустилась на плечо Лукаса. Звук. Этот мокрый, хрустящий звук. И как Лукас упал, не закричав — просто выдохнул, будто удивился. И второй удар. В голову. Он не видел второго удара. Он закрыл глаза. Но звук слышал. И теперь этот звук застрял где-то в ушах, повторялся снова и снова, как заевшая пластинка.       Майкл согнулся пополам, упёрся лбом в колени. Его затрясло — крупно, неудержимо, как в лихорадке. Зубы стучали. Он обхватил себя руками, сжал плечи, но это не помогало. Трясло всё тело — от пяток до макушки. — Это не со мной, — прошептал он в темноту. — Этого не происходит.       Голос прозвучал чужеродно — тонкий, ломкий, почти детский. Он никогда не говорил так раньше. Никогда.       Он подумал об Оливере. Сын. Трёхлетний Оливер, который сейчас, наверное, сидит на кухне, болтает ногами и ест кашу с ягодами, потому что Клэр всегда добавляет ягоды, даже когда Оливер говорит, что не хочет.

«Папа, смотри, я построил башню».

«Папа, а почему небо голубое?»

«Папа, не уходи».

      Майкл заскулил. Тонко, жалобно, как раненое животное. Он не плакал уже много лет — может, с похорон отца, а может, и дольше. Но сейчас слёзы полились сами, без спроса, горячие и солёные. Они заливали лицо, капали на руки, на колени, на этот проклятый матрас, который пах смертью.       Он плакал не от страха. А от безысходности. Внутри всё смешалось в один липкий ком — ужас, отвращение, вина, такая тяжёлая, что она придавливала к земле, не давала вдохнуть. Это я виноват. Это я повёл их по этой дороге. Это я не послушал Лукаса, когда он говорил про сцепление. Это я сказал Джейку: «Иди за помощью». Если бы я пошёл сам, может, он был бы жив.       Мысли метались, как мухи в банке, ложные и правдивые. Сталкивались, смешивались в один гудящий рой.       Майкл поднял голову. В темноте что-то скрипнуло — далеко, наверху, может быть, на первом этаже. Шаги. Тяжёлые, медленные. Незнакомец ходил по дому. Сердце пропустило удар.       Майкл замер, прислушиваясь. Шаги приближались. Скрип половиц — один, второй, третий. Потом тишина. Потом снова скрип. Незнакомец ходил где-то прямо над ним, и каждый шаг отдавался в груди глухим толчком. — Пожалуйста, — прошептал Майкл. — Пожалуйста, не надо.       Он не знал, кого просит. Бога? Вселенную? Эту пустоту, которая его окружала? Незнакомца? Он просто шептал эти слова снова и снова, как мантру, как заклинание, которое могло остановить то, что должно было случиться. Шаги затихли.       Майкл выдохнул — и тут же замер, потому что услышал другой звук. Дыхание. Не своё. Чужое. Оно было тяжёлым, хриплым, оно шло откуда-то справа, из темноты, и оно было слишком близко. Незнакомец стоял в подвале.       Майкл не знал, как он понял это — может быть, по запаху, тому самому кислому запаху пота и грязи, который заполнил всё пространство вокруг. А может быть, просто почувствовал. Температура воздуха изменилась, стала плотнее, тяжелее, как перед грозой. — Ты здесь, — сказал Майкл, его голос дрожал.       Ответом было долгое тяжёлое молчание. — Чего ты хочешь?       Тишина. Только это хриплое дыхание и стук собственного сердца, который, казалось, был слышен на милю вокруг. А потом незнакомец заговорил. — Мама, — сказал он, голос был низким, гортанным, слова выходили с трудом, будто он выталкивал их из себя через силу. — Мама… спать.       Майкл не понял. Или понял, но не хотел верить. — Я не твоя мать, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем было на самом деле. — Я мужчина. Меня зовут Майкл. Я не… — Мама, — повторил незнакомец. Теперь в его голосе появилось что-то новое — настойчивость. Почти обида. — Мама… спать.       Майкл услышал тяжёлое движение. Шорох одежды. Шарканье ботинок по бетонному полу. Незнакомец приближался.       Он отпрянул назад, вжался спиной в стену — холодную, шершавую, с какими-то выступами, которые впивались в лопатки. Руки нашарили что-то на матрасе — тряпку или старую простыню. Бесполезно. — Не подходи ко мне, — сказал он. — Слышишь? Не приближайся.       Незнакомец остановился. Майкл все еще слышал его дыхание — совсем рядом, в каком-то метре. Потом что-то тяжело опустилось на пол.       Он сел. Прямо на бетон, рядом с матрасом. Майкл ощутил это на каком-то подсознательном уровне. Незнакомец весил, наверное, килограммов сто двадцать, а может, и больше, от его огромного тела исходило странное влажное тепло. — Мама, — сказал незнакомец уже тише, почти ласково. — Сынок… спать.       И Майкл понял. Он не собирался его убивать. Не собирался пытать. Он собирался… лечь рядом. Как ребёнок, который боится темноты и идёт к матери в кровать. От этого понимания стало ещё страшнее.       Майкл сидел, прижавшись к стене, и слушал, как незнакомец возится рядом — устраивается поудобнее, сопит, иногда что-то бормочет себе под нос, отдельные слова, не всегда разборчивые.       Через несколько минут дыхание его выровнялось, стало глубже, ровнее. Он заснул. Майкл не спал.       Он сидел в темноте, смотрел в никуда и думал. О Джейке, который хотел бургер и улыбался в самый неподходящий момент. О Лукасе, который всю дорогу ныл про сцепление и оказался прав. О Клэр, которая сейчас, наверное, звонит ему в сотый раз, а телефон лежит где-то в амбаре, рядом с телом.

Об Оливере.

— Простите меня, — прошептал он в темноту. — Простите меня, пожалуйста.       Никто не ответил. Только незнакомец всхрапнул рядом и повернулся на другой бок, и Майкл почувствовал, как его огромная рука накрыла его ногу — тяжёлая, горячая, влажная. Он не убрал её. Боялся пошевелиться.       Он сидел так до утра, не смыкая глаз, и смотрел в темноту, которая теперь казалась ему единственным настоящим в этом мире. Всё остальное было сном. Чёрным, липким, бесконечным сном, из которого он не мог проснуться.