Только моя

Прошёл месяц. Месяц того, что Карина называла про себя «сладким пленом». Вика не била, не запирала, не угрожала ножом. Она делала хуже — она делала так, что Карина сама не хотела уходить. Утром Вика приносила кофе в постель. Следила, чтобы Карина поела. Расчёсывала её волосы по полчаса, напевая что-то под нос. Но если Карина задерживала взгляд на миловидной официантке… Вика улыбалась. Ласково так, по-матерински. А потом официантка увольнялась на следующий день. Или переводилась в другой район. Или просто исчезала из поля зрения. — Ты что, всех вокруг меня отшиваешь? — спросила как-то Карина, наполовину в шутку. — Я забочусь о твоём комфорте, — ответила Вика, разрезая её омлет на маленькие кусочки. — Тебе никто не должен мешать. — Да никто не мешает… — Ты моя, Карина. — Вика подняла глаза. В них не было злости. Только абсолютная, ледяная уверенность. — Я повторяю это каждый день. Когда ты начнёшь верить? Карина замолчала. И съела омлет. В ту ночь они снова занимались любовью. Если это можно было так назвать. Вика была нежной. Подозрительно нежной. Она целовала каждый сантиметр тела Карины, шептала комплименты, довела её до первого оргазма пальцами — медленно, почти молитвенно. Потом развернула на живот, вошла двумя пальцами, и Карина застонала в подушку. — Скажи, что ты моя, — попросила Вика, двигая рукой в размеренном ритме. — Твоя… — Громче. — Твоя! — крикнула Карина, когда Вика добавила третий палец и накрыла её сверху, прижимая всем телом. — И никогда не уйдёшь? — Никогда… Вика кончила от этих слов — просто от них, даже не прикасаясь к себе. Судорожно, тихо, уткнувшись лицом в лопатку Карины. Они лежали в темноте, переплетённые, как корни одного дерева. Карина всё понимала. Она не была дурой. Она видела, как Вика проверяет её телефон каждую ночь («забыла поставить на зарядку, дай посмотрю»). Замечала, что друзья из прежней компании перестали писать («сами отдалились, наверное»). Чувствовала, как мир вокруг сужается до размеров Викиной квартиры, Викиных рук, Викиного голоса. И самое страшное — ей это нравилось. Потому что никто никогда не хотел её так сильно. Никто не запоминал, как она пьёт кофе (с двумя кубиками сахара и каплей молока). Никто не знал, где у неё родинка на левом бедре. Никто не смотрел на неё так, будто она — центр вселенной. Даже если эта вселенная была тесной, как клетка. С золотыми прутьями. — Вика, — сказала Карина однажды утром, глядя в потолок. — М? — Я никуда не уйду. Вика замерла. Отложила телефон, которым делала вид, что листает ленту (на самом деле — читала переписку Карины с одногруппницей). — Что? — Ты всё равно не отпустишь. — Карина повернула голову и посмотрела ей прямо в глаза. — А я… я не хочу, чтобы кому-то было больно. И себе не хочу. И тебе. Вика молчала так долго, что Карина испугалась. А потом Вика заплакала. Впервые с тех пор, как Карина её знала. Без звука — просто слёзы текли по щекам, а уголки губ дрожали. — Ты правда останешься? — Правда. — Обещаешь? Карина взяла её лицо в ладони. Поцеловала солёную влагу с губ. Потом ещё раз. И ещё. — Обещаю. Они пролежали так весь день. Не раздеваясь, не занимаясь сексом — просто обнимались, пока за окном гасло солнце и зажигались фонари. Вика больше не проверяла телефон Карины. Карина больше не пыталась сбежать даже в мыслях. Они обе знали правду: это не было здоровым. Это не было правильным. Возможно, когда-нибудь это сломается в кровь и стёкла. Но не сегодня. Сегодня Карина выбрала свою клетку. Добровольно. И улыбаясь, уткнулась в макушку Вики, которая любила её так сильно, что готова была сжечь мир. Просто потому, что в этом мире жила Карина.