Лебедь и тигр

Глава двенадцатая Настал день свадьбы. Солнце взошло над герцогством Блэквуд золотое и тёплое, словно сама природа решила благословить союз человека и демона. Небо было чистым, ни облачка, и даже ветер — всегда пронзительный в этих северных землях — стих, будто затаил дыхание. Замок гудел, как потревоженный улей. Слуги сновали туда-сюда, разнося подносы с угощениями, поправляя драпировки и проверяя освещение. Гости начали съезжаться ещё с утра — карета за каретой, знатные фамилии со всего королевства, те, кто хотел видеть собственными глазами, как сирота из рода Локов становится герцогиней Блэквуд. Ровена смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Серебряное платье струилось по её фигуре, как замерзшая река под луной. Вышивка — маленькие тигры, застывшие в прыжке — мерцала на корсаже и подоле. Волосы были убраны в высокую причёску, украшенную жемчугом и сапфирами, а на шее сверкало колье, подаренное императором — то самое, что носила её мать. — Ваше высочество, — Мария вытирала глаза, стоя за спиной. — Вы прекрасны. Как ваша матушка. — Мария, не плачьте, — попросила Ровена, хотя у самой глаза были на мокром месте. — А кто тогда поплачет, если не я? — всхлипнула старая горничная. — Я помню вас крохой, которая боялась темноты. А теперь вы — невеста самого могущественного герцога королевства. В дверь постучали, и в комнату ворвалась Белла. Она была в парадном платье — тёмно-зелёном, под цвет глаз, с серебряной вышивкой по вороту. Волосы убраны, веснушки припудрены, но всё равно она оставалась той самой Беллой — прямой, честной и немного суровой. — Ровена, — выдохнула она, увидев сестру, и остановилась как вкопанная. — Что? — Ровена заволновалась. — Плохо выгляжу? Поправить что-то? — Ты… — Белла сглотнула, и вдруг из её глаз брызнули слёзы. — Ты просто… боже, Ровена, какая же ты красивая. — Белла, не плачь, ты меня заразишь! — А я и не плачу, — всхлипнула Белла, вытирая глаза рукавом. — Это просто… пот в глаза попал. Мария рассмеялась сквозь слёзы, и Ровена — тоже. Сёстры обнялись, и в этом объятии было всё: и детство, и боль, и радость, и надежда. — Обещай, что будешь счастлива, — прошептала Белла. — Обещаю, если ты тоже, — ответила Ровена. Внизу, в большом зале, уже собирались гости. Старый император прибыл на рассвете — седой, величественный, опирающийся на трость, но с горящими глазами. Он долго смотрел на портрет Эмилии в холле и что-то шептал — может быть, молитву, может быть, просьбу присмотреть за дочерью с небес. Эрен Лок приехал вместе с Беллой. Он был молчалив, немного бледен, но в его глазах Ровена, когда увидела его мельком из окна, заметила гордость. Да, он не дал ей ничего в детстве. Но сегодня он привёз с собой единственное, что мог: своё присутствие. И молчаливую молитву о её счастье. Кронпринц Леопольд тоже был здесь. Он стоял в окружении дам, как обычно — с бокалом вина и надменной улыбкой. Но сегодня его взгляд, когда он смотрел на лестницу, где должна была появиться невеста, был странно… серьёзным. Ровена заметила это и не поняла. Потом отложила в голове — не до того сейчас. В центре зала, у алтаря, ждал Калеб. Он был в чёрном камзоле с серебряной вышивкой — тигры, знаменья, звёзды. Его волосы были аккуратно убраны, но одна прядь всё равно выбивалась на лоб. Он стоял прямо, не шевелясь, и смотрел на лестницу. Ждал. Сердце его колотилось где-то в горле, но лицо оставалось спокойным — только глаза выдавали, что внутри всё кипит. — Волнуешься? — шепнула Марта, стоящая рядом. — Нет, — соврал Калеб. — Врёшь, — усмехнулась мать. — Я тебя родила, помню, какое у тебя лицо, когда ты не врёшь. Калеб ничего не ответил, только сжал кулаки за спиной. Зазвучала музыка. Все головы повернулись к лестнице. Ровена вышла. Она шла медленно, как учила Мария — плавно, величественно, с высоко поднятой головой. Но внутри у неё всё тряслось. Серебряное платье струилось по мраморным ступеням, жемчуг сверкал в волосах, и она вся сияла — как луна, как звезда, как что-то неземное. Зал выдохнул. Даже Леопольд отставил бокал. — Боги, — прошептал кто-то из аристократов. — Какова же она прекрасна. — Лебедь, — ответил другой. — Настоящий лебедь. Ровена подошла к алтарю и подняла глаза на Калеба. Он смотрел на неё так, будто видел в первый раз — изумлённо, восхищённо, жадно. — Ты прекрасна, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. — Слишком прекрасна. Всё внимание сегодня приковано к тебе, а не ко мне. — Это плохо? — шёпотом спросила Ровена. — Для моей ревности — да, — он чуть усмехнулся, и от этой усмешки у неё подкосились колени. — А ты сегодня очень красивый, — выпалила Ровена, и тут же покраснела, осознав, что сказала это вслух. Калеб наклонил голову, и на его губах заиграла та самая лёгкая ухмылка. — Я знаю, — ответил он, и Ровена едва удержалась, чтобы не шлёпнуть его по плечу. Церемония началась. Священник говорил что-то долгое и торжественное о любви, верности и священных узах брака. Ровена почти не слушала — она смотрела на Калеба, на его профиль, на его руки, на то, как он стоит рядом с ней, твёрдый и надёжный, как скала. — Вы согласны взять в жёны принцессу Ровену Лок? — спросил священник. — Согласен, — ответил Калеб, и голос его прозвучал твёрдо, без тени сомнения. — Вы согласны взять в мужья герцога Калеба Блэквуда? Ровена открыла рот, и вдруг поняла, что не может говорить. В горле застрял ком. Она сглотнула, потом ещё раз, и наконец выдавила: — Согласна. Калеб взял её за руки — осторожно, словно она была хрупким стеклом, — и наклонился. Его губы коснулись её губ — нежно, почти целомудренно, как первое прикосновение весеннего ветра. И в этот миг Ровена почувствовала, как внутри неё что-то перевернулось. Тёплая волна разлилась от сердца по всему телу, поднялась к глазам — и её зрачки вспыхнули золотом. Святая сила откликнулась на клятву. Она увидела, как Калеб вздрогнул. Как его плечи чуть опустились — словно с них сняли тяжёлую ношу. Как тьма, дремавшая в глубине его существа, отступила перед этим золотым светом. — Ты чувствуешь? — прошептала Ровена. — Да, — ответил он, и в его глазах блеснули слёзы. — Ты успокаиваешь меня. Только ты. — Отныне и навсегда, — сказала она. — Отныне и навсегда, — повторил он. Зал взорвался аплодисментами. Белла рыдала в голос, не стесняясь. Она стояла в первом ряду, вытирала лицо то одной рукой, то другой, и всё повторяла: — Она вышла замуж. Моя сестра вышла замуж. Эрен Лок стоял чуть поодаль, молчал и смотрел на Ровену. В его глазах стояли слёзы, но он не вытирал их. Пусть текут. В первый и последний раз. Император сидел в кресле, и его морщинистое лицо сияло. Он посмотрел на портрет Эмилии — в своём воображении, потому что она была далеко — и прошептал: — Твоя девочка счастлива, дочка. Спи спокойно. Марта украдкой вытерла слезу и тут же принялась за дело — надо было управлять банкетом. Банкет удался на славу. Столы ломились от яств, вино лилось рекой, музыка играла без остановки. Аристократы чокались, смеялись, обсуждали платье невесты и герцога — какой он сегодня, кстати, человечный и почти добрый. — Никогда не видел его таким, — шептал один граф другому. — Это она его меняет, — отвечал тот. — Эта девушка с золотыми волосами. Эрен Лок сидел в углу, пил вино и плакал. Тихо, беззвучно, как когда-то плакала Ровена в детстве. К нему подошёл какой-то старый знакомый, похлопал по плечу, сказал что-то утешительное. Эрен кивнул, вытер лицо и взял новый бокал. В другом конце зала Белла танцевала с Томасом. Это было зрелище, достойное отдельного тоста. Они двигались как два деревянных солдатика — чопорно, скованно, с красными лицами и шаркающими шагами. Белла наступила Томасу на ногу. Томас извинился за то, что подвернулся под ногу. Белла покраснела. Томас покраснел сильнее. — Ты прекрасно танцуешь, — сказал он, глядя в пол. — Ты тоже, — ответила она, глядя в потолок. Марта, наблюдавшая за ними издали, тихо рассмеялась. — Мальчик, иди сюда, — позвала она Томаса, когда танец закончился. — Садись рядом с леди Беллой. Она одна, ей скучно. — Я не… — начала Белла. — Вот и отлично, — Марта усадила их рядом и отошла, явно довольная собой. Белла и Томас сидели, как две статуи, боясь повернуть голову друг к другу. И только когда Белла чихнула, а Томас протянул ей платок, их взгляды встретились — и оба улыбнулись. Застенчиво, робко, по-детски. Первый танец молодожёнов. Музыка заиграла медленную, тягучую мелодию, и все расступились, освобождая место в центре зала. Калеб протянул Ровене руку, и она вложила свою ладонь в его — горячую, сильную, надёжную. Они закружились. Он вёл её плавно, уверенно, словно танцевал все свои жизни. Она старалась не отставать, но смотрела только в его глаза — синие, глубокие, в которых отражался свет свечей и её собственное счастливое лицо. — Ты краснеешь, — заметил Калеб. — Нет, — соврала Ровена. — Свет волос отражается, — парировал он. Ровена хотела ответить что-то остроумное, но в этот момент наступила ему на ногу — каблуком, со всей дури. — Ой, прости! — она замерла. Калеб поморщился — но в его глазах плясали смешинки. — Больно, — сказал он. — Прости, пожалуйста, я не хотела… — Врёшь, — он усмехнулся, притянул её ближе и прошептал в ухо: — Ты это сделала нарочно, чтобы я тебя запомнил. — Нет, правда случайно! — Случайно — не считается, — он крутанул её, и она вскрикнула от неожиданности, а потом рассмеялась — звонко, счастливо, как в детстве. Зал смотрел на них и улыбался. Старые аристократы перешёптывались: "Никогда не видел герцога таким живым". Молодые дамы вздыхали: "Какая же она счастливая". А император, сидящий в кресле, смахивал слезу и думал о том, что Эмилия сейчас, наверное, танцует с Эдмундом где-то там, на небесах. — Ты сегодня самый красивый мужчина в этом зале, — сказала Ровена, когда танец закончился и они остановились отдышаться. — А ты — самая красивая женщина, — ответил Калеб, и поцеловал её руку. — И это раздражает. — Почему? — Потому что я теперь должен буду отгонять от тебя толпы поклонников. — Он вздохнул театрально. — Не зря вас называют прекрасным лебедем общества. — А тебя? — Меня называют бурым медведем, — он усмехнулся. — Но мне это нравится. Медведь хотя бы может зарычать на конкурентов. Ровена рассмеялась и прижалась к нему, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с её. — Я люблю тебя, — прошептала она так тихо, что слышал только он. Калеб замер. Потом обнял её — крепко, нежно, отчаянно — и прошептал в ответ: — А я люблю тебя. С первого дня у фонтана. Просто не знал, как сказать. — А теперь знаешь? — Теперь знаю, — он улыбнулся. — Спасибо, что научила. Они стояли в центре зала, обнявшись, под взглядами сотен гостей, и им было всё равно. Потому что сегодня — в этот день, в этот час, в этот миг — они стали мужем и женой. Не по расчёту, не по приказу. А по любви. Настоящей. Отчаянной. Навсегда.