Лебедь и тигр

Глава девятнадцатая Святилище было пустым. Странное дело — в этот час сюда обычно стекались верующие, но сегодня тяжёлые дубовые двери были закрыты, и только редкие свечи мерцали в глубине нефа, отбрасывая длинные тени на каменные плиты. Леопольд любил это время — тишину, полумрак, запах ладана. Здесь, вдали от шумных зал и льстивых придворных, он мог думать. Мог быть собой. Он опустился на скамью у алтаря, сжимая в руках чётки — золотые, с крупными изумрудами, подарок матери. Её слова звучали в голове, как заезженная пластинка: «Трон — твой. Не отдавай его никому. Даже если придётся убить». — Но она не хочет его отнимать, — прошептал Леопольд в пустоту. — Почему? Он думал о Ровене. О том, как она смотрела на него на балу — не с вызовом, не с ненавистью, а с… с жалостью? Или с пониманием? Он не мог разобрать. Каждый раз при взгляде на неё он чувствовал только одно — опасность. Глухую, животную, иррациональную. Она была угрозой его трону. Его праву. Его судьбе. Но почему? Потому что её мать была любимицей народа. Потому что народ носил Эмилию на руках, а на него, законного принца, смотрели с холодной вежливостью. Потому что святая кровь давала Ровене право на трон, которого не было у него. Право, о котором шептались в коридорах, писали в прокламациях, обсуждали в кулуарах. — Она не претендует, — сказал он вслух. — Она отказалась от прав на род Лок. Передала всё сестре. Зачем? Зачем отказываться от того, что может дать власть? Тишина не отвечала. Только свечи мерцали, и тени плясали на стенах. — Она не хочет трона, — продолжил Леопольд, и в его голосе прозвучало удивление. — Она хочет… жить. С мужем. С семьёй. Она не враг. Он сказал это и сам испугался своих слов. Потому что если Ровена не враг — то кто враг? Кого он должен ненавидеть? Кого бояться? Из бокового придела вышел служитель — невысокий, в тёмной рясе, с лицом, скрытым капюшоном. Он двигался бесшумно, и Леопольд не заметил его приближения, пока тот не остановился в двух шагах. — Ваше высочество, — голос служителя был мягким, вкрадчивым, как шёлк. — Вы говорите сами с собой. Это дурная привычка. — Я думаю, — буркнул Леопольд, не поворачивая головы. — О чём? — служитель склонил голову набок. — О принцессе Ровене? — Откуда ты знаешь? — Леопольд насторожился. — Вы произнесли её имя. Громко. Здесь, в святилище, эхо разносит каждое слово. — Служитель улыбнулся — Леопольд не видел, но почувствовал эту улыбку. Она была странной. Не тёплой, а… липкой, как патока. — Вы боитесь её. Её права на трон. — Я не боюсь, — резко ответил Леопольд. — Я… осторожен. — Осторожность — сестра мудрости, — служитель кивнул. — Её мать, Эмилия, была любимицей народа. Имела права, которые передала дочери. Ровена могла бы претендовать на трон. Она и претендует, пусть и не явно. — Она отказалась от прав на род Лок! — Отказалась от малого, чтобы получить большее, — служитель пожал плечами. — Герцогство Блэквуд, поддержка севера, союз с самым сильным родом королевства. Это не отказ от власти. Это перегруппировка. Леопольд сжал челюсти. — Ты говоришь как заговорщик. — Я говорю как тот, кто видит правду, — служитель сделал шаг ближе. — Вы умный принц, ваше высочество. Вы видите то, что не видят другие. Почему же вы не видите очевидного? — Чего? — Что от неё нужно избавиться. Тишина упала как камень. Леопольд медленно повернул голову. Служитель стоял неподвижно, капюшон скрывал лицо, но из темноты проступали глаза — слишком светлые, слишком холодные, с неприятным зелёным отблеском. — Ты предлагаешь мне убить мою кузину? — голос Леопольда был тихим, но в нём звенела сталь. — Я предлагаю вам защитить то, что принадлежит вам по праву, — поправил служитель. — Трон. Империю. Будущее. Она — препятствие. Препятствия убирают. Леопольд смотрел на него долго, изучающе. А потом рассмеялся. Смех его был громким, звонким, настоящим — таким, каким он не смеялся уже много лет. Он смеялся до слёз, держась за живот, пока эхо разносило его хохот под сводами святилища. — Ты забавен, — сказал он, вытирая глаза. — Ты действительно забавен. — Ваше высочество? — служитель растерялся. Его напор исчез, сменившись недоумением. — Ты предлагаешь мне убить женщину, — Леопольд встал, возвышаясь над служителем. — Женщину, которая даже не смотрит в сторону трона. Женщину, которая могла бы уже давно объявить о своих правах, но не сделала этого. Женщину, которая, возможно, просто хочет жить. — Он покачал головой. — Ты думаешь, я настолько слеп? Настолько глуп? — Я… — Ты думаешь, я не знаю, что церковь давно плетёт свои сети? Что архиепископ встречается с кем-то втайне? Что вы все что-то замышляете? — Леопольд шагнул к служителю, и тот невольно отступил. — Я не дурак, парень. Я знаю, что вы используете меня. Мою ненависть. Мою гордость. Мою мать. — Мы всего лишь слуги бога… — Вы слуги того, кто платит, — перебил Леопольд. — И я устал быть пешкой. Он развернулся и пошёл к выходу, чеканя шаг по каменным плитам. — Передай архиепископу, — бросил он через плечо, — что если он хочет со мной говорить — пусть приходит сам. Не прячется за рясами и капюшонами. Дверь святилища захлопнулась за ним с глухим стуком. Служитель остался стоять в полумраке, сжимая побелевшими пальцами края рясы. Его лицо — скрытое тенью — исказилось злобой. — Дурак, — прошипел он, и в его голосе проскользнуло нечто древнее, нечеловеческое. — Ты ещё пожалеешь о своей гордости, принц. Он растворился в темноте, оставив после себя только запах серы и едва уловимый шёпот, похожий на змеиное шипение. Леопольд вышел на паперть и глубоко вдохнул свежий воздух. Сердце колотилось где-то в горле, но на душе было странно легко. — Я не убийца, — сказал он себе. — Я — принц. И я буду править по праву, а не по крови. Но где-то в глубине сознания затаилась мысль, маленькая, острая, как игла: «А что, если он прав? Что, если она действительно опасна?» Он отогнал эту мысль прочь. Не сейчас. Сейчас ему нужно было подумать. Нужно было понять, кому на самом деле служит церковь. И почему её служители так хотят смерти Ровены. Он не знал правды. Но он начал подозревать. А это был уже первый шаг.