Плач в бамбуковой роще

До покоев я шла целую вечность. Нет — ползла. Каждый шаг был попыткой не упасть, каждое движение — борьбой с телом, которое меня больше не слушалось. Пальцы тряслись так, что я не могла отжать мокрую ткань кимоно. В висках стучало, перед глазами плавали чёрные размытые точки. Я споткнулась о порог. Упала на четвереньки. Пол был холодным, но я уже почти не чувствовала, только этот дурацкий, не прекращающийся тремор. — Ещё немного, — прошептала я, поднимаясь. Дошла. Свалилась лицом в подушку. Тело не успокаивалось. Угри, кажется, продолжали бить меня даже здесь — мышцы сводило волнами, когда я стояла в речке мне было страшно и думаю, что сыграл адреналин, но после того как я вышла, почувствовала боль. Сначала икру на левой ноге сжало в тугой камень — я зашипела. Потом свело бедро. Потом руку. Плечо. Живот — я изогнулась дугой, вцепившись пальцами в постель, и едва сдержала крик. Судороги накатывали пачками. Я лежала и тряслась, чувствуя, как сердце то уходит в пятки, то замирает на несколько секунд. «Ничего, — думала я. — Ничего. Просто перетерпеть. Утром полегчает». Сознание уплывало. Не как сон — удушливо, тяжело, будто кто-то тянул меня за ноги в тёмную воду. Я пыталась зацепиться, открыть глаза, но веки налились свинцом. Губы шевелились, но звука не было. Я не знаю, сколько прошло времени. Слышала только обрывки. Шаги. Скрип половиц, Ураумэ зашёл в комнату, взял меня за руку и «повел», если это так можно назвать к Господину. — Садись сюда. Голос Сукуны был требовательный, нетерпеливый. Я упала на пол и тут же попыталась подняться. Тело не двинулось. Ни рука, ни нога, ни даже палец. Я лежала как кусок мяса и не могла даже моргнуть. — Ужин на столе. Я кому сказал встать? Щелчок пальцами. Он всегда так делает, когда злится. Я открыла рот — хотела сказать, что не могу. Вместо этого из горла вырвался только хрип. Тонкий, жалкий. Я почувствовала тяжесть его присутствия — дышать стало ещё труднее, сердце пропустило два удара подряд, а потом заколотилось с бешеной скоростью. Я собрала последние силы. Открыла глаза — мир расплывался цветными пятнами. Надо мной стояла тень. Сукуна. Четыре руки были скрещены на груди. — Я... не... — выдохнула я. Глаза закатились сами. Тело подкосилось. Я даже не почувствовала как упала на пол. — ...Что за херня?! Сукуна уставился на моё распластанное тело. На руку, которая дёргалась на холодном полу. На лицо — бледное, с синими губами. — Ураумэ. Тень сгустилась у входа. Ураумэ появился бесшумно, привычно сложив руки в рукава. — Да, господин? — Что с ней? — рыкнул Сукуна, кивнув в мою сторону. — Она опять рисуется? Я сказал выйти — она падает. Я сказал встать — в ответ только хрипы. Что за театр? Ураумэ опустился на корточки рядом со мной. Его холодные пальцы легли на запястье — проверил пульс. Потом на шею. — Она не притворяется, господин. Глубокая потеря сознания. — С чего бы? — Сукуна нахмурился. — Холод? Ерунда. — Не холод. — Ураумэ повернул мою руку — на ней виднелись красноватые следы, там, где угри касались кожи. — Угри в той реке не простые. В них копится проклятая энергия, разрядами бьют сильно. Похоже, ей досталось много раз. — И? — И нервная система на пределе. Сердце сбилось — то пропускает удары, то бьётся как бешеное. Мышцы не слушаются, потому что проклятые разряды всё ещё гуляют по телу. — Ураумэ поднял глаза на Сукуну. — Без помощи она может умереть в ближайшие часы. Сукуна молчал. Долго. Так долго, что даже Ураумэ начал беспокоиться. — Просто подыхает? — переспросил он тихо. — От каких-то угрей? — Если позволите — да. Взгляд Сукуны потемнел. Стал тяжёлым и недовольным. — Я не позволю. Ураумэ замер. — Она не имеет права, — прорычал Сукуна. — Я ещё не наигрался. Ты понял? Я с ней даже не начал как следует. Прикажи — заставь — вылечи. Сделай так, чтобы не сдохла. Ураумэ кивнул и уже развернулся, чтобы идти за травами, но Сукуна остановил его: — Стой. — Да, господин? Сукуна вдруг усмехнулся — криво и опасно. — А чего это я тебя посылаю? Я и сам могу помочь. Он поднял ладонь, и в воздухе начало сгущаться тёмное, тяжёлое марево. Проклятая энергия заклубилась вокруг пальцев, затягивая комнату в вязкий полумрак. — Волью в неё немного и она очухается быстрее твоих отваров. Ураумэ сделал быстрый шаг вперёд. — Не стоит, господин. — Это ещё почему? — Сукуна приподнял бровь. — Её организм вымотан разрядами, да и вы же сами понимаете... — Ураумэ говорил спокойно, но твёрдо. — Если вы вольёте в неё проклятую энергию, она не выдержит. Слишком большая сила для такого хрупкого тела. Сожжёт изнутри. В лучшем случае — паралич. В худшем — она откинется прямо сейчас. Тишина. Гулкая, страшная. Сукуна смотрел на свою ладонь. На клубящуюся энергию. На моё бледное, неподвижное лицо. А потом он рассмеялся. Громко, искренне. Запрокинув голову так, что жилы на шее вздулись. Ураумэ молчал, опустив глаза. Сукуна всё ещё усмехался, сжимая и разжимая пальцы. Проклятая энергия рассеялась, не успев сформироваться в удар. — Ладно, — бросил он, махнув рукой. — Делай по-своему. — Ты настолько хрупкая, что даже моя помощь тебя убьёт. Повезло, что Ураумэ вовремя рот открыл. Он выпрямился и отошёл к окну, бросив через плечо: — Не подведи, Ураумэ. Я эту игрушку сам сломаю, когда наиграюсь. А не какие-то дохлые угри.

***

Я открыла глаза. Сначала я не поняла, где нахожусь. Потолок был чужим — тёмное дерево, низкие балки, никаких тебе узоров, как в покоях Сукуны. Пахло сухими травами, воском и чем-то старым. Горела одна свеча совсем слабо, почти догорела. Я пошевелила пальцами. Потом рукой. Потом попробовала сесть. Я замерла, ожидая, что сейчас накатит та самая ломота, которую я помнила ещё до отключки. Судороги, дрожь, сердце, пропускающее удары. Ничего. Тишина. Тело слушалось идеально — будто и не было никакой реки, никаких угрей, никаких разрядов, разрывающих мышцы изнутри. Даже пальцы. Те три пальца, что Сукуна сломал даже они не болели. — Ты проснулась. Голос Ураумэ раздался совсем рядом. Я повернула голову — он сидел на корточках в углу комнаты, сложив руки в рукава. Под глазами у него залегли чёрные круги, лицо было бледнее обычного, а на шее я заметила несколько мелких красных пятен — будто от ожогов. Но он смотрел на меня с обычным спокойствием, без единой эмоции. — Я... — я села, ощупала себя. Всё на месте. — Что случилось? Где я? — В моей комнате, — ответил Ураумэ. — Ты потеряла сознание в покоях господина. Он приказал привести тебя в порядок. Я привёл. Я хотела спросить, что он со мной делал, сколько времени прошло, почему я ничего не помню. Но вместо этого я просто выдохнула: — У меня ничего не болит... — Это хорошо, — ровно ответил Ураумэ. — Ты... — я посмотрела на его лицо, на тени под глазами, на странные пятна на шее. — Ты что, всю ночь со мной возился? Ураумэ не ответил. Просто чуть склонил голову набок — и это движение сказало всё. Я вдруг почувствовала странную пустоту внутри. Не боль. Не слабость. Просто пустоту, как после долгой, изнурительной болезни, когда жар уже спал, но ты помнишь, как тебе было плохо, хотя сейчас уже не помнишь — как именно. — Спасибо, — сказала я. Ураумэ моргнул. Один раз. Медленно. — Я очень устала, — произнесла я, и голос вдруг сорвался. — Я так устала. Ураумэ молчал. — Ты хоть понимаешь, каково это? — заговорила я, не поднимая головы. — Он швыряет меня в реку с угрями, которые бьют током, смотрит, как я там дёргаюсь и кричу от боли и даже бровью не ведёт. Я чуть не сдохла. Я правда чуть не сдохла, Ураумэ. А он... он просто приказал тебе меня починить, потому что «не наигрался». Как будто я вещь. Как будто меня вообще нет. — Он сломал мне три пальца просто так. Потому что мне было противно есть. Ураумэ не перебивал. Не двигался. — А моего лучшего друга? — голос у меня задрожал. — Он разорвал его на моих глазах. Я смотрела, как он падает кусками, а Сукуна лишь смеялся. Я сглотнула. — А ещё он заставил меня есть сырую печень. Человеческую. Сказал, что если я не съем, то он съест мою. Ураумэ сидел неподвижно. Выражение его лица не изменилось. Он слушал — это было видно по тому, как он склонил голову, как чуть прищурился. Но в его глазах не было ни сочувствия, ни злости, ни даже понимания. Я замолчала, переводя дыхание. В комнате стало тихо. Свеча догорела и погасла. — Ты закончила? — спросил Ураумэ тихо. — Нет, — сказала я. — Я не закончила. Но больше ничего не буду говорить, потому что тебе всё равно. Ураумэ чуть склонил голову на другой бок. — Ты права, — сказал он. — Всё равно. Но я скажу кое-что. Я подняла глаза. — Ты единственная, кто задержался здесь. Я не поняла сначала. — Что значит единственная? Ураумэ замолчал. Его губы сжались в тонкую линию — единственный признак того, что он не собирается продолжать. — Что значит «кто задержался здесь»? — повторила я громче. — Ураумэ. Что ты имеешь в виду? Он молчал. — Отвечай, — потребовала я. — Ты не можешь просто так бросить фразу и заткнуться. Что значит впервые? Были другие!? Ураумэ перевёл взгляд на окно. Серый свет падал на его лицо, делая его похожим на маску. — Ураумэ, — я подалась вперёд. — Пожалуйста. Скажи хоть что-нибудь. Он долго молчал. Так долго, что я уже решила — не ответит. — Прошлые его игрушки, — произнёс он наконец, не глядя на меня. — Они скончались. Очень быстро. И очень жалко. Вот и всё. — И всё? — спросила я. — Ты не скажешь больше? Ураумэ покачал головой. — Не скажу. — Почему? — Потому что тебе не станет легче, если узнаешь. Он встал — плавно, бесшумно — и подошёл к небольшому столику в углу. Налил из кувшина тёплой воды в чашку, протянул мне. — Пей, — сказал он. — Слабость пройдёт быстрее. Я взяла чашку. Пальцы не дрожали. Я сделала глоток. — Они правда все умерли? — спросила я тихо. Ураумэ не ответил. Он стоял ко мне спиной, глядя в окно. Я опустила взгляд в чашку. Вода была тёплой, почти горячей, и от неё шёл пар прямо в лицо. — Понятно, — сказала я.