Плач в бамбуковой роще

Утро было серым и тихим. Я открыла глаза и поняла, что лежу одна. Ураумэ ушёл — только тонкое одеяло осталось лежать на моих плечах. Я села. Тело не болело. Ни суставов, ни мышц, ни сломанных когда-то пальцев. Ураумэ сделал свою работу слишком хорошо — будто меня и не били разрядами угрей. Только внутри всё ныло. По-другому. Не телесно. Я встала, нашла в углу комнаты чистое кимоно — простое, серое, без узоров — и надела его. Волосы расчесала пальцами. В зеркало смотреть не стала — не хотела видеть, осталось ли что-то от меня прежней. В комнате, где меня поселили была только одна книга. Старая, потрёпанная, с выцветшими страницами — какой-то любовный роман про самурая и женщину из чайного дома. Глупый. Скучный. Но другого не было. Я взяла её и вышла в сад. Сукуна разрешал мне выходить сюда. Недалеко, только в пределах сада, не дальше бамбуковой стены, которая уходила в небо и, казалось, не имела ни конца ни края. Убегать я всё равно не пыталась. Куда? Все, кого я любила, были мертвы. Деревня сгорела. Друг разорван на куски. Меня держали как игрушку, и единственный, кто хоть как-то возвращал меня к жизни, делал это потому, что так приказал Сукуна. Какая разница, сколько там погибло до меня? Быстро или медленно. Жалко или нет. Да плевать. Сад был красив. Цветы росли повсюду — яркие, пёстрые, приторно пахнущие. Ликорис лучистый алел вдоль дорожек, и я знала, что он ядовит. Здесь многое было ядовито. Сукуна, кажется, любил красоту, которая убивает. Я прошла к пруду. Красные карпы лениво ворочались в тёмной воде, поблёскивая чешуёй. Я опустилась на колени прямо на влажную землю, не заботясь о кимоно, и уставилась на воду. Карпы плавали кругами. Книга лежала рядом, на траве. Я не открывала её. Просто смотрела, как в воде отражается серое небо. Я не слышала, как подошёл Сукуна. Он стоял рядом, возвышаясь надо мной как скала. Четыре руки покоились на поясе, лицо было спокойным — почти скучающим. Я дёрнулась, чтобы встать на ноги — привычка, выработанная страхом, — но он сказал «сиди», и я замерла на коленях. Сукуна встал рядом. Смотрел на пруд так же, как я — на воду, на карпов. — Не спится? — спросил он. — Я просто захотела выйти прогуляться, — ответила я тихо. — Раз можешь гулять, значит, тебе уже лучше, — заметил он. И это была почти правда. Телу действительно было лучше. Всё остальное — не имело значения. Сукуна вдруг протянул руку и положил её мне на голову. Я замерла. Его ладонь была тяжёлой — огромной, грубой, с мозолями на пальцах. Он провёл по моим волосам, от макушки до самых кончиков. Движение должно было быть мягким, но из-за веса его руки оно вышло почти грубым. Меня качнуло вперёд, и я едва удержалась, чтобы не упасть носом в пруд. — Хорошо, — произнёс он. Больше ничего. Просто «хорошо». Он убрал руку, и я выдохнула — не осознавая, что вообще задерживала дыхание. — Я жду тебя на завтраке, — сказал Сукуна. Он посмотрел на меня. Не на книгу, не на пруд, не на карпов — именно на меня. В упор. Своими алыми глазами, в которых не было ничего человеческого. А потом добавил, не оборачиваясь к Ураумэ, который стоял где-то позади, как тень: — Ураумэ. Я хочу чтобы ты сшил кимоно из моего красного шёлка для неё. — Слушаюсь, господин, — донёсся ровный голос откуда-то со стороны. Сукуна развернулся и ушёл так же бесшумно, как и появился. Бамбук за его спиной чуть качнулся — и всё. Я осталась сидеть на коленях у пруда, глядя на воду, в которой больше ничего не отражалось. Через несколько секунд рядом со мной мягко ступил Ураумэ. Остановился чуть сзади, тоже глядя на карпов. Я не оборачивалась. — Он сегодня добрый? — спросила я. Ураумэ помолчал. — Он сегодня в хорошем расположении духа, — ответил он. — Это не одно и то же. Я кивнула. Наверное, он был прав. — Красный шёлк? — переспросила я без всякого интереса. — Да, — сказал Ураумэ. — Господин бережёт эту ткань для особых случаев. — А я — особый случай? Ураумэ не ответил. Но, кажется, я и не ждала ответа. Я наконец взяла книгу, открыла на первой попавшейся странице и уставилась в текст, не видя ни единой буквы. Карпы плавали кругами. Вода была тёмной и спокойной. А где-то за бамбуковой стеной ждал завтрак, которого я не хотела, и хозяин, которого я боялась.