Плач в бамбуковой роще

Кимоно принесли через три дня. Я сидела на веранде, глядя, как капли дождя падают в пруд. После того вечера Сукуна не приходил ко мне несколько дней, а вот Ураумэ приходил дважды — приносил еду, молча собирал пустые чашки и уходил. Я не спрашивала, где хозяин. Может, боялась услышать ответ. Может, просто привыкла, что его присутствие — как солнце: то палит невыносимо, то исчезает за тучи, и ты даже не знаешь, чему радоваться. Дождь моросил мелко и нудно. Я протянула руку с веранды, подставила ладонь каплям. Холодно. Шаги за спиной я услышала — на этот раз не его, не Сукуны. Лёгкие, почти неслышные, но я уже научилась различать. Ураумэ. — Господин желает видеть тебя, — сказал он. Я не обернулась. — Где? — В твоей комнате. Я подготовил всё. Что-то в его голосе было странным. Я повернула голову и посмотрела на него. Ураумэ стоял под навесом, капли дождя не касались его белых одеяний. В руках он держал узел из тёмной ткани. — Что это? — спросила я, хотя уже догадалась. — Твоё новое кимоно, — ответил он. — Господин ждёт. Я поднялась. Ноги затекли от долгого сидения, но я не подала виду. Прошла мимо Ураумэ в дом, чувствуя, как он следует за мной. Моя комната была такой же, как всегда. Но в центре стояло зеркало. Большое, в чёрной раме, с полированной поверхностью — его здесь раньше не было. Я остановилась. — Это он велел? — спросила я, кивнув на зеркало. — Да, — сказал Ураумэ. — Он хочет, чтобы ты видела. Кимоно было не просто красным. Оно было живым. Ткань переливалась в тусклом свете лампы — с золотыми нитями, вплетёнными в узор. Цветы сакуры тянулись от низу до самого ворота — вышитые, объёмные, словно настоящие. Каждый лепесток горел. Я подошла ближе, сама не замечая, как протянула руку. Пальцы коснулись шёлка — он был прохладным и гладким, как вода. И тяжёлым. Дорогим. — Помочь? — спросил Ураумэ тихо. Я кивнула, потому что голос пропал. Он помог мне раздеться. Старое серое кимоно упало на пол. Я стояла в одной нижней рубахе, чувствуя, как холодный воздух касается кожи. А потом Ураумэ накинул на мои плечи красный шёлк. Ткань скользнула по телу, обтекая плечи, грудь, бёдра. Я чувствовала каждое прикосновение — и это было странное ощущение, будто меня укутывают в пламя. Ураумэ затянул пояс, поправил ворот, одёрнул рукава. — Готово, — сказал он и сделал шаг назад. Я повернулась к зеркалу. И не узнала себя. Из тёмной рамы на меня смотрела чужая женщина. Красное кимоно делало её кожу белой, почти прозрачной. Волосы — чёрными, как смоль. Глаза — тёмными и глубокими, как пруд в сумерках. Цветки сакуры цвели по всему телу, обвивали талию, тянулись к шее, к лицу. Я провела ладонью по груди, по вышитым лепесткам. Моя рука. Моё лицо. Но не я. — Идём, — сказал Ураумэ. — Господин ждёт. Он ждал в большом зале, том самом, куда меня привели в первый день. Тогда я была в грязи, в крови, с дрожащими пальцами и пустыми глазами. Сукуна сидел на возвышении, на подушках, с чашкой в одной из нижних рук. Он не смотрел на дверь, когда я вошла. Смотрел в окно — на дождь, на сад, на что-то, чего я не видела. — Господин, — сказал Ураумэ тихо. — Она здесь. Сукуна медленно повернул голову. И замер. Чашка застыла у его губ. Он не пил. Не дышал. Секунду — две — три — он просто смотрел на меня. Алыми глазами, которые вдруг стали шире, ярче, живее. Я не знала, что делать. Стоять? Поклониться? Упасть на колени? Я замерла на пороге, чувствуя, как красный шёлк тяжелеет на плечах с каждым его взглядом. Сукуна поставил чашку. Медленно. Осторожно. Будто боялся разбить. — Подойди, — сказал он. Я подошла. Остановилась в трёх шагах. Он поднялся. Весь — четыре руки, огромный рост, несколько глаз. Сделал шаг ко мне. Ещё один. Теперь он стоял так близко, что я чувствовала жар его тела. Пахло дымом и старым деревом. Он протянул руку — верхнюю, правую — и коснулся моего ворота. Кончиками пальцев провёл по вышитой сакуре, по шёлку, по ключице, которая виднелась из-под ткани. — Мне нравится, — выдохнул он. Голос был низким, хриплым. Не довольным даже — каким-то другим. Жадным. Удовлетворённым. Как у хищника, который наконец надел на добычу своё клеймо. Он отступил на шаг и осмотрел меня с головы до ног. Не спеша, словно смакуя. — Ураумэ, — сказал он, не отрывая от меня взгляда. — Да, господин. — Ты превзошёл себя. Ураумэ поклонился. Молча. Сукуна снова посмотрел на меня. В его глазах горело что-то — не гнев, не похоть, не жестокость. Что-то другое. То, для чего у меня не было слов. — Теперь ты выглядишь так, как я хотел, — сказал он. — Вечером я приду к тебе.

***

Позже этим же вечером я сидела в своей комнате, на полу, прислонившись спиной к стене. Колени мои были подтянуты к груди, руки обхватывают голени. На коленях лежала та самая глупая книга, открытая где-то в середине. Текст плыл. Самурай говорил женщине что-то про луну и верность, а она плакала и сжимала в руках его меч. Глупо. Зачем плакать, когда можешь ударить? Зачем верить тому, кто уходит? Я перевернула страницу, хотя не помнила ни слова из предыдущей. За окном смеркалось. Сад темнел, бамбук шелестел всё тише, и где-то в глубине дома иногда раздавались шаги — чьи-то, не Сукуны. Ураумэ, наверное. Я не знала, сколько времени прошло. Часов здесь не было, а небо затягивало серой пеленой, и солнце не пробивалось. «Вечером я приду к тебе». Поговорить. Он сказал «поговорить». Я не верила. С ним ничего не бывает просто так. «Поговорить» могло означать всё что угодно — от молчаливого разглядывания до... Я не хотела думать «до». Я уставилась в строки: «Если ты уйдёшь, — прошептала она, — я выращу сад из камней, чтобы ты не смог вернуться». Какая чушь. Камни не растут. А он всё равно вернётся, если захочет. Дверь открылась без стука. Я не вздрогнула. Уже научилась. Я медленно подняла голову от книги и увидела его — в дверном проёме, заслонившего собой весь коридор. Сукуна вошёл не сразу. Он стоял на пороге и смотрел на меня. Алыми глазами, в которых тускло отражался свет лампы в углу. Я смотрела в ответ, потому что отводить взгляд было почему-то страшнее. — Ты читаешь, — сказал он. — Да, — ответила я. — Что? Я опустила глаза на книгу, потом снова подняла. — Глупость, — сказала я. — Про любовь и самурая. Сукуна шагнул в комнату. Только один шаг — он уже стоял в центре, нависая надо мной, даже не приближаясь вплотную. Я чувствовала его присутствие всем телом — как тепло от печи, только это было не тепло. Что-то другое. Тяжёлое. Живое. — Прочитай вслух, — сказал он. Я замерла. — Что? — переспросила я. — Ты слышала, — голос низкий, спокойный, но в нём не было места для повтора. — Читай. Мне интересно, что за глупости ты называешь глупостями. Я посмотрела на страницу. Пальцы чуть дрожали. Я сделала вдох, выдох и начала читать: — «...Она стояла на мосту, глядя, как река уносит лепестки сакуры. „Ты вернёшься?“ — спросила она, хотя знала ответ. Самурай молчал. Его рука лежала на рукояти меча, и он смотрел не на неё, а на дорогу, что вела из города. За его спиной поднималось солнце, и она подумала: как жестоко, что он уходит на рассвете, а не в сумерках — хотя бы тогда она могла бы представить, что это сон...» Голос мой звучал ровно, почти механически. Я не вкладывала чувств — зачем? Текст был пресным, как вчерашняя рыба. Но я читала, потому что он сказал. Сукуна слушал. Стоял посреди комнаты, сложив руки, и не двигался. Его лицо было непроницаемым, как каменная маска. Я дочитала абзац и замолчала. — Продолжай, — сказал он. Я перевела дыхание и продолжила. Другой абзац. Потом третий. Самурай уезжал, женщина плакала, обещала ждать, а он даже не обернулся. Бред. Скучный, предсказуемый бред. Я читала, пока в горле не пересохло. Остановилась, облизала губы. — Всё? — спросил Сукуна. — В книге ещё много, — ответила я. — Но я устала. Он не ответил. Вместо этого опустился на пол — прямо передо мной, скрестив ноги. Теперь мы сидели лицом к лицу, и расстояние между нами было как две ладони. Я почувствовала запах — дым, старое дерево и что-то ещё, чего я не могла назвать. — Что ты поняла из этого? — спросил он. Я моргнула. Вопрос застал врасплох. — Что она дура, — сказала я. — Ждать того, кто не обещал вернуться. — А он? Я посмотрела на него. На алые глаза, которые не моргали. — Он... — я запнулась. — Он просто хотел уйти. И не нашёл слов, чтобы сказать ей правду. Сукуна усмехнулся. Тихо, коротко. — Ты думаешь, — сказал он, — что он не нашёл слов? Или что он не хотел их тратить? Я не ответила. — В этом разница между людьми и мной, — продолжил Сукуна, и его голос стал ниже, почти мурлычущим. — Вы тратите слова на то, что не имеет значения. А когда нужно сказать главное — молчите. Или врёте. Или плачете, как эта твоя героиня. Он протянул руку — одну из четырёх — и взял книгу с моих колен. Перелистнул несколько страниц. — Ураумэ, — позвал он, не повышая голоса. Дверь открылась мгновенно, будто Ураумэ всё это время стоял за ней и ждал. Белое лицо, белые одежды, пустые глаза. — Слушаю, господин. Сукуна бросил книгу на пол — она упала с глухим стуком, раскрывшись на середине. — Почитай ей, — сказал он. — Вслух. Главу... — он склонил голову, взглянул на разворот, — ...восемнадцатую. Ураумэ поднял книгу с пола, отряхнул её и взглянул на меня. Я не понимала. Совсем. Зачем он позвал Ураумэ? Почему не заставил меня читать дальше? Что он хотел этим сказать? Ураумэ сел в углу, раскрыл книгу и начал читать. Его голос был тихим, ровным, без интонаций — как вода, которая течёт сама по себе. Сукуна остался сидеть напротив меня, и теперь он не смотрел на книгу. Он смотрел на меня. А я смотрела на него, и с каждой прочитанной Ураумэ фразой понимала всё меньше и меньше. Восемнадцатая глава оказалась про разлуку. Про то, как женщина ждала три года и не дождалась. Как она вышла на тот же мост и бросилась в реку, а самурай в это время погиб в далёкой провинции от чужого меча. «Так они и не встретились больше, — читал Ураумэ. — Ни в этой жизни. Ни в следующей». Я сглотнула. Сукуна не сводил с меня глаз. — Ты понимаешь? — спросил он тихо. Я покачала головой. — Нет, — прошептала я. — Я ничего не понимаю. Его губы изогнулись в той самой ленивой улыбке. Довольной. Опасной. — Вот и хорошо, — сказал он. — Может хоть напряжешь свои мозги и наконец-то подумаешь. Он поднялся, одним движением, и вышел из комнаты так же тихо, как и вошёл. Ураумэ закрыл книгу. Его лицо не выражало ничего. — Что это было? — спросила я. Ураумэ положил книгу на пол и встал. — Я не знаю, — сказал он. — Но советую запомнить эту главу. Он ушёл следом за хозяином. Я осталась одна в комнате, с открытой книгой на полу, с влажным от напряжения кимоно на спине и с одним вопросом, который пульсировал в висках: «Что именно он хочет, чтобы я поняла?» За окном окончательно стемнело. Бамбук замолк. Карпы спали на дне пруда. А где-то в доме, в чёрной тишине коридоров, шагал демон, который только что заставил меня слушать чужую историю о том, как любовь не спасает никого. Даже когда ты ждёшь три года. Даже когда бросаешься в реку. Я подползла к книге и закрыла её. Погладила потёртую обложку. — Дурацкая книга, — прошептала я в пустоту. И сама не знала, кого имею в виду.