Плач в бамбуковой роще

Следующий день. Утро у пруда. Я сидела на берегу, поджав ноги по-турецки, и длинной веткой выводила иероглифы на влажной глинистой земле у самой воды. Карпы подплывали, тыкались носами в мои пальцы, думали, что это корм,а затем разочарованно уплывали. Было скучно. Та скука, которая не давит, а просто течёт — как вода в пруду, как время в этом месте. Я написала «тоска». Стерла. Написала «свобода». Стерла. Написала «рыба» — вышло криво, потому что ветка сломалась на полпути. Выбрала новую ветку. Тонкую, гибкую. Написала «дождь». Потом «дом». Потом замерла, глядя на последний иероглиф. Дом. Где он сейчас? В прошлой жизни? Или здесь? Бамбуковая ограда, пруд с карпами, чайный домик, запах риса по утрам и белая тень Ураумэ в углу. Это дом? Или клетка? Или что-то посередине? — Мышь. Голос за спиной. Я не вздрогнула. Уже нет. Я обернулась медленно, опуская ветку в воду. Сукуна стоял на веранде, оперевшись плечом о столб, и смотрел на мои каракули. Четыре глаза скользили по иероглифам. — Что ты пишешь? — спросил он. Я пожала плечами. — Так. От скуки. Слова, которые приходят в голову... Он сошёл с веранды — босиком, как всегда, ступая на мокрую траву, словно она была татами в его доме. Подошёл к пруду. Остановился рядом, почти вплотную. Я чувствовала жар его тела даже через утреннюю прохладу. Он смотрел на иероглифы. Долго. Потом указал пальцем на тот, что вчера был написан в книге. — «Разлука», — прочитал он. И усмехнулся. — Ты вчера не поняла, что я имел в виду. Поняла сегодня? Я опустила взгляд на свои корявые иероглифы. На «разлуку». На «тоску». На «дом». — Нет, — сказала я тихо. — Не поняла. Сукуна вздохнул — тяжело, как учитель, который уже устал от тупого ученика, но почему-то продолжает вкладывать в него знание. — Слушай сюда, — сказал он, и его голос стал ниже, почти рычащим. — Я говорил тебе вчера про слова. Тратить их на то, что не имеет значения. Та женщина из книги ждала. А он ушёл. И она выбрала смерть, потому что не знала, что можно выбрать что-то ещё. Он повернулся ко мне. Теперь все четыре глаза смотрели в упор. — Я не тот самурай, — сказал он медленно, как будто вдалбливал каждое слово. — Я ухожу, когда хочу и мне плевать ждёшь ты меня или нет. Я молчала. — Я спросил: поняла?! — голос стал громче. Рык. — Поняла, — выдохнула я. Он кивнул, удовлетворённый, и вдруг его взгляд упал на другой иероглиф — тот, что я написала первым, уже почти стёршийся у самой кромки воды. — А это что? — спросил он, наклоняясь. Я проследила за его взглядом. — «Дом», — сказала я. Сукуна молчал несколько секунд. Потом хмыкнул — коротко, почти неслышно. — «Дом», — повторил он, как будто пробуя слово на вкус. — Глупость. Дом там, где ты можешь убить любого, кто войдёт без спроса, там где ты чувствуешь власть. Я не ответила. Он выпрямился и вдруг провёл рукой по воздуху над моими иероглифами. Не касаясь. Как будто погладил их. — Иероглифы у тебя красивые, хоть руки из нормального места растут, — сказал он тихо. Я подняла на него глаза. Его лицо было спокойным — без усмешки, без презрения. Просто констатация. Сукуна развернулся и пошёл к чайному домику. Не оглядываясь и не прощаясь. Я осталась сидеть у пруда с веткой в руке, глядя на свои иероглифы, которые уже начал размывать набежавший ветерок. «Дом». «Тоска». «Разлука». Красивые, сказал он. Я посмотрела на свои пальцы: они дрожали. Не от страха. От чего-то другого, чему я пока не могла подобрать названия. Карпы плескались у ног, я написала новый иероглиф. Посреди «дома», «тоски» и «разлуки». Я написала «Сукуна». И долго смотрела на него, пока вода не стёрла все.