Плач в бамбуковой роще

Он уехал утром. Я видела, как его фигура растворилась в бамбуке — широкие плечи, тёмное кимоно и ни одного взгляда назад. Ураумэ стоял на веранде и смотрел вслед, белый и неподвижный, как цапля на мели. — Господин скоро вернётся, — сказал мне Ураумэ. Я лишь кивнула. Я знала, что он вернётся, но... Но знание не помогало. Первый день. Я проснулась от тишины. Обычно я просыпалась от шагов — тяжёлых, размеренных, когда он проходил по коридору мимо моей комнаты. Иногда останавливался. Иногда нет. Сегодня шагов не было. Я сидела в чайном домике, пила чай, смотрела на пустую веранду. Карпы плавали как обычно. Бамбук шелестел как обычно. Ураумэ появлялся с едой и исчезал, бесшумный, как призрак. Всё было как обычно. Кроме того, что воздух стал пустым. Я поймала себя на том, что прислушиваюсь. К каждому шороху. К каждому скрипу половиц. Я ждала, когда он войдёт без стука, сядет напротив, уставится своими четырьмя глазами и скажет: «Женщина, ты всё ещё здесь?» Но он не приходил. К вечеру я ненавидела себя за то, что жду. Второй день. Я не выходила из комнаты. Лежала на футоне, уставившись в потолок, и считала трещины на балках. Их было семнадцать. Потом я пересчитала — восемнадцать. Потом сбилась. Ураумэ принёс еду. Я не ела. — Ты должна поесть, — сказал он тихо. — Зачем? — спросила я в потолок. Он не ответил. Поставил поднос и ушёл. Я лежала и думала о его пальцах. О том, как они хватали меня за подбородок — грубо, больно, почти ломая челюсть. О том, как он сломал мои пальцы на второй день — я помнила этот звук. Хруст. Три хруста. Потом темнота. Я хотела, чтобы он сломал их снова. Я сошла с ума. Я закрыла глаза и представила его лицо — четыре глаза, насмешливый рот, полное безразличие к моим страданиям. Мечтала о том, чтобы он вошёл сейчас, схватил меня за горло, сжал, чтобы я задыхалась, теряла сознание... Лишь бы он был здесь. Я хочу его увидеть. Я села на футоне, обхватив колени руками и засмеялась — тихо, истерично, потому что только сумасшедшая может хотеть, чтобы её душили. Но я хотела. Боже, как я хотела. Третий день. Я сидела у пруда с самого утра. Не писала иероглифы и не смотрела на карпов. Просто сидела и ждала. Ветка валялась рядом, та которой я выводила иероглифы. Я не брала её. Зачем писать слова, если их некому читать? Ураумэ подошёл ко мне ближе к полудню. — Господин будет сегодня, — сказал он. — Откуда ты знаешь? — Господин всегда возвращается, когда обещает. Я кивнула. Но не ушла. Осталась сидеть на берегу, в одном и том же кимоно, с распущенными волосами, грязная и нечёсаная. Пусть видит меня такой. Пусть смеётся. Пусть ломает. Лишь бы пришёл. Солнце клонилось к закату. Бамбук отбрасывал длинные тени на траву. Я уже почти не надеялась. И тогда я услышала шаги. Тяжёлые. Медленные. Словно он никуда не спешил, словно весь мир ждал его, а не он — мир. Шаги приблизились. Остановились у меня за спиной. Тишина. Только бамбук шелестит. Потом его голос — низкий, ленивый, опасный: — Ты что, всё три дня здесь просидела? Я закрыла глаза. Вдохнула запах — дым, старое дерево, кровь. Его запах. — Я ждала, — сказала я, не открывая глаз. — Чего? Я повернулась. Медленно. Подняла на него глаза. — Вас, — сказала я. — Я ждала вас. Он усмехнулся так, что я почувствовала себя жалкой — Скучала, что ли? — Да. Я не знала, зачем сказала это. Правду. Опасную, глупую, унизительную правду. От которой теперь дрожало сердце. Сукуна наклонил голову. Его лицо не изменилось — ни удивления, ни насмешки. Только глаза стали внимательнее. — Идиотка. Он замолчал. Смотрел на меня долго — целую вечность, пока я не начала задыхаться от этого взгляда. Потом протянул руку. Грубую, горячую, с длинными тёмными ногтями. Я замерла. Он коснулся моего лица — не больно, не грубо. Кончиками пальцев. Провёл по скуле, по щеке, остановился на подбородке. — Ты такая глупая. Его пальцы сжались, но я не сопротивлялась. Я хотела этого. Хотела, чтобы больно. Хотела, чтобы он знал — я выдержу. Всё выдержу, что я сильная. — Зря ты это, — его голос стал ниже. — Я не тот, кто делает больно, потому что злой. Я делаю больно, потому что могу и мне приятно это. И ты не путай одно с другим. Он отпустил моё лицо, затем выпрямился. — Ураумэ! — крикнул он в сторону чайного домика. — Приготовь ванну, эта мышь вся дранная. И пошёл в дом. Не оглядываясь. Я осталась сидеть на берегу, касаясь пальцами того места на лице, где только что была его рука. Кожа горела. Мне было больно от его слов, я действительно такая идиотка, но как объяснить то, что я чувствую и почему я это чувствую? — Ты правда скучала? — голос Ураумэ раздался с веранды. Я не обернулась. — Да, — ответила я. Ураумэ помолчал. Потом сказал: — Тогда ты попала, — и ушёл готовить ванну. Когда я вошла в купальню воздух ударил в лицо влажным жаром. Здесь было не так, как в бане за чайным домиком, здесь было намного просторнее, каменный пол с низким потолком, с которого капала вода. Пар клубился белыми волнами, скрывая углы. Посередине расположилась большая деревянная лохань. Не глубокая, но широкая. Вода в ней была молочной — травы, коренья, что-то ещё, чему я не знала названий. Пахло горько и сладко одновременно. Я разделась. Ураумэ не заходил, он только подал через дверь чистое полотенце и бесшумно исчез. Я опустилась в горячую воду и выдохнула, откинулась на край лохани, закрыла веки и позволила теплу разлиться по телу. Впервые за три дня я расслабилась. Я провела ладонями по лицу, по шее, по ключицам и опустила руку ниже. Под водой, на ощупь, нашла ребра. Под левой грудью пальцы наткнулись на неровность — впадину. Небольшую. Едва заметную. Шрам от его кулака. В третий день. После его удара я упала тогда, не могла дышать минуту, а он стоял надо мной и ждал. Просто ждал, когда я встану. Я провела пальцами по животу. Синяк. Большой, уже желтеющий по краям, но в середине ещё тёмный, лиловый. От его колена. Пятнадцатый день. Я согнулась пополам, а он сказал: «Встань». Я встала. Он ударил снова. Я опять встала. На третий раз он усмехнулся и ушёл. Я открыла глаза. Пар рассеивался. Вода остывала. И вместе с теплом уходило то странное оцепенение, в котором я жила последние дни. Я медленно провела ладонями по телу — по рёбрам, по животу, по бёдрам. Синяки. Шрамы. Впадины. Карта его жестокости, нарисованная на моей коже. Что я делаю? Три дня. Три дня я сидела на берегу и ждала его. Три дня я мечтала, чтобы он вернулся. Три дня я хотела его прикосновений — даже грубых, даже болезненных. Я сошла с ума. Я зажмурилась, потом снова открыла глаза. — Он — проклятие, — прошептала я. Голос сорвался, стал чужим, хриплым. — Он — не человек. Он — демон. Он сломал меня. Бросил в реку. Душил. Считал укусы. Я сжала кулаки под водой. — Нет, — сказала я громче. — Нет... Я должна уйти. Прямо сейчас. Сегодня. Пока он не вернулся в комнату. Пока Ураумэ занят чем-то в чайном домике. Пока темно. Я вскочила. Вода хлынула через край лохани, заливая каменный пол. Я стояла мокрая, дрожащая, с распущенными волосами, облепившими спину и плечи. Синяки горели. Шрамы чесались. Каждая сломанная и сросшаяся кость напоминала о себе тупой ноющей болью. — Нужно бежать отсюда, — сказала я себе. Но голос внутри меня прошептал: «Поздно было уже в тот день, когда ты не закричала. Когда вылезла из реки и не убежала. Когда три дня сидела на берегу и ждала. Поздно, Томико. Ты уже не хочешь уходить. Ты хочешь, чтобы он коснулся тебя снова». Я замерла. Вода капала с подбородка, с пальцев, с кончиков волос. Тело простило его. Кости срослись. Синяки заживут. А я? Я прощу его? Я закрыла лицо руками и простояла так долго. Пока вода не перестала капать.