Плач в бамбуковой роще

Я проснулась от холода. Рядом никого не было. Его место на кровати остыло, значит ушёл давно. В комнате было тихо, свечи догорели. Я села и замерла. Всё тело болело. Ныли рёбра, горели бёдра, внутри саднило. Каждое движение отдавалось тупой, ноющей болью. Я опустила глаза, я была голая, лежала на чёрном шёлке, прикрытая лишь краем простыни. Я откинула простыню, села на край кровати. Тело слушалось плохо. Я нашла на полу нижнюю рубаху и надела, потом накинула на плечи кимоно и тут заметила. На груди, чуть левее, ткань была порвана. Небольшая дыра там, где он рванул ворот вчера. Я не заметила тогда, не до того было. Я провела пальцами по разорванной ткани, Сукуна даже не снял аккуратно, а просто рванул меня, как тряпку. В дверь постучали. — Госпожа, — голос Ураумэ. — Могу я войти? — Да, — ответила я. Дверь отодвинулась. Ураумэ вошёл, держа поднос с завтраком, там были рисовые шарики, фрукты и чай. Он поставил всё на столик. Посмотрел на меня, на моё лицо, на синяки на шее, на разорванное кимоно, но не спросил ничего. — Завтрак готов, — сказал он. — Господин велел проследить, чтобы вы поели. — Я не буду, — сказала я. — Госпожа, вам нужно поесть. — Он помолчал. — Я также приготовил купальню, вода ещё горячая, травы для заживления... Я кивнула, смотреть на еду не могла. Он заметил дыру на кимоно. Подошёл ближе, провёл пальцем по порванному краю. — Я подошью, госпожа, — сказал он. — Не надо, — я покачала головой. — Он всё равно порвёт снова. Ураумэ молчал. — Ураумэ, — позвала я. — Да, госпожа. — Моё тело болит. Везде. Я чувствую себя грязной. Я хочу умереть, но не могу! Потому что он не даст. Потому что я слабая. Потому что я... Я не договорила. Ураумэ смотрел на меня долгим взглядом. В его глазах я увидела то, что он не говорил. Жалость или что-то похожее. — Я понимаю, госпожа...— сказал он. — Но вы должны слушаться господина. Это единственный способ остаться живой. — А если я не хочу оставаться живой? Он помолчал. — Тогда вы умрёте, — сказал он. — Но не скоро...Он не даст вам умереть быстро. Я закрыла лицо руками. — Иди, Ураумэ, — сказала я. — Я позову, когда буду готова. Он поклонился и вышел. Я осталась одна. Сидела на краю кровати, сжимая в руках порванное кимоно. Потом встала и пошла в купальню. Вода была горячей. Я сидела в ней долго, тёрла кожу мочалкой до красноты, до боли, смывала вчерашнее, но чувство грязи не проходило. Оно было внутри. Я вылезла. Ураумэ оставил чистое кимоно, чтобы я оделась. Ураумэ ждал в коридоре. — Я провожу вас до вашей комнаты, госпожа. — Не надо. — Господин велел... — Я сказала сама.

***

Я сидела в своей комнате, листала книгу. Ураумэ принёс новую, но старую, потрёпанную, в кожаном переплёте. Я открыла её наугад, не читая, просто чтобы занять руки. Внутри между страниц что-то лежало. Я вытащила. Бумага. Старая, пожелтевшая, сложенная вчетверо, развернула её. Буквы были кривыми, торопливыми, словно писавший дрожал или плакал, или умирал... День первый. Он привёл меня сюда. Я думала, это сон. День третий. Он сильно избил меня, я не могу встать, он приказал Ураумэ меня залечить. День седьмой. Я больше не могу... День двенадцатый. Я хочу умереть. День пятнадцатый. Я перестала плакать. Слёзы кончились. День двадцатый. Я не знаю, сколько ещё протяну. Сегодня он сказал, что я красивая. Я не верю. День двадцать второй. Он взял меня силой, было больно. День двадцать пятый. День двадцать восьмой. День тридцатый. День тридцать второй. Дальше шли неразборчивые каракули. Буквы прыгали, строчки съезжали. Только одно слово можно было разобрать: «смерть». Я перечитала. Потом ещё раз. И ещё. Я сидела, сжимая пожелтевший листок в пальцах, и не могла отвести глаз. Кривые строчки, дрожащие буквы. Она считала дни. Она была здесь. До меня и она такая же как я? Она тоже была его игрушкой... Как я. Я смотрела на листок, и внутри поднималось что-то липкое, холодное. Я провела пальцем по строчкам. Бумага была тонкой, шершавой. Края выцвели. — Кто ты? — прошептала я. Я сложила его и спрятала обратно в книгу. — Ураумэ, — позвала я. Дверь открылась. — Да, госпожа. — Откуда эта книга? — Из библиотеки господина, — ответил он. — Кто читал её до меня? Ураумэ помолчал. — Не знаю, госпожа. Книги приносят слуги. — Здесь записка, — я подняла книгу. Ураумэ не ответил. — Ты знал её? — спросила я. — Я знаю всех, кто был до вас, госпожа. — Что с ней случилось? Он молчал. — Ураумэ, что с ней случилось? — Она умерла, — сказал он. — Господин наигрался. Я сжала книгу. — Я буду следующей? — Не знаю, госпожа. — Ты всегда знаешь. — Не всегда, — он покачал головой. — Но вы — первая, кто остался так надолго. Может, он не наиграется. — Или просто не закончил, — сказала я. Ураумэ ничего не ответил. — Оставь меня, — сказала я.

***

Вечером я вышла в сад. Воздух был тёплым и влажным, пахло мокрой землёй и цветами. Сакура распустилась, но я почему-то не замечала её раньше или замечала, но не смотрела. Розовые, белые, тяжёлые гроздья свисали с веток, закрывая небо. Лепестки падали на дорожки, на воду, на мои плечи. Я шла медленно, касалась пальцами шершавой коры, смотрела, как ветер кружит цветы. Было красиво. Я остановилась у пруда. Карпы плавали у поверхности, подбирая упавшие лепестки. Вода отражала розовое небо и чёрные ветки. Я смотрела и не могла наглядеться. Я не слышала шагов. — Любуешься? Я не обернулась. Не поклонилась. Стояла, смотрела на воду. Он подошёл, встал рядом. — В чём дело? — спросил Сукуна. — Я не кукла, — сказала я. — Чтобы обращаться со мной как вздумается. Он молчал. Я чувствовала его тяжелый взгляд на моей спине. — Что ты сказала? — спросил он. — Вы слышали. Он схватил меня за ворот кимоно. Дёрнул, развернул к себе. Я смотрела ему в глаза, они были холодные, но я не отвела взгляд. — Говори, — сказал он. — Я сказала, что не кукла. И что мне надоело, что вы обращаетесь со мной как с вещью. Я человек. И я... Он наклонил голову. — Ты кто? — перебил он. — Я Томико. И я... Он усмехнулся. — Такая ты мне больше нравишься, — сказал он. — Не только «господин, господин». Наконец-то сказала хоть что-то. Он дёрнул меня за ворот сильнее, притянул ближе. — Но слишком много на себя не бери, — сказал он. — Не забывай, кто я. Он отпустил ворот. Сунул руку в карман кимоно. Достал что-то маленькое, блестящее. Золотую заколку с мелкими, прозрачными, переливающимися камнями. — Повернись, — сказал он. Я замерла, подумала, что сейчас пробьёт мне череп этой заколкой. Вонзит в висок, и я упаду в пруд, и карпы будут есть мою кровь вместе с лепестками сакуры. Я повернулась. Он начал пытаться заколоть мне волосы. Его пальцы грубые и неуклюжие путались в прядях, заколка скользила, падала. Он зарычал. Потом схватил меня за шею — сильно, до хруста. — Не дёргайся, — сказал он. — Господин! — я вскрикнула. — Вы точно сейчас меня прибьёте! Он замер. Потом хрипло рассмеялся. Отпустил шею. — Сама тогда, — сказал он и протянул заколку. — Ну? — сказал он. Я посмотрела на заколку. Потом на него. — Спасибо, — сказала я. Он не ответил. Развернулся и ушёл, даже не оглянулся. Я осталась одна. Сжимала в пальцах золотую заколку с камнями. Смотрела ему вслед. — Совсем он странный, — прошептала я. Я вдела заколку в волосы. Она блестела в лучах заката. Я подошла к воде, посмотрела на своё отражение розовое небо, мои темные волосы, золото в волосах. Я смотрела на себя и думала. Почему он сначала делает больно и наслаждается моими страданиями, моими слезами, моим страхом? Почему он ломает мне пальцы, швыряет в стену, душит, смотрит, как я задыхаюсь? А потом спокойно стоит, когда я начинаю дерзить. Слушает. Иногда усмехается. Иногда даже дарит подарки. Но за малейшее действие – за взгляд, за слово, за молчание может наказать. Так, что я падаю на колени и не могу дышать. Я не понимала. Ему нравится, когда я боюсь? Или когда не боюсь? Ему нравится, когда я плачу? Или когда молчу? Ему нравится, когда я слушаюсь? Или когда держусь, смотрю в глаза и говорю то, что думаю? Каждый день я гадала. Каждое утро проснуться и попытаться понять, в каком он настроении. Сегодня он ударит? Сегодня он позовёт читать? Сегодня он оставит меня в покое? Сегодня он принесёт подарок или сломает ребра, а потом грубо возьмёт меня и отымеет? Я устала. Я смотрела на своё отражение в тёмной воде. — Зачем ты мне это подарил? — прошептала я. — Чтобы я не забывала, что я твоя? Чтобы я носила твои подарки и знала, что завтра ты можешь разорвать меня в клочья? Вода молчала. Я повернулась и пошла в дом. В коридоре было темно. Свечи горели тускло. Я остановилась у своей двери, положила руку на дерево. — Ураумэ, — позвала я. — Да, госпожа. — Как ты угадываешь его настроение? Ураумэ помолчал. — Никак, госпожа. Я просто всегда готов к худшему. — И как ты это выдерживаешь? Он посмотрел на меня долгим взглядом. — В этом нет ничего такого, я привык, госпожа. — А я? Я привыкну? — Вы уже привыкаете, — сказал он. — Иначе бы умерли. Он поклонился и ушёл. Я вошла в свою комнату. Села у окна. Сняла заколку и положила на столик. — Угадывать его настроение, — прошептала я. — Каждый день... Я легла и закрыла глаза. Уснула быстро, мне снились его руки сильные и грубые. Во сне я лежала на чёрном шёлке, полностью обнаженная перед ним. Он не трогал меня, лишь стоял и смотрел. Я ждала. Боялась и хотела. Я хотела, чтобы он прикоснулся ко мне...Не грубо, а нежно. Чтобы провёл пальцами по моим волосам, по щеке, по губам. Чтобы поцеловал мягко, как люди целуют тех, кого любят. Чтобы прижал к себе... Я хотела, чтобы он сказал: «Ты не игрушка. Ты моя». Но даже во сне я ненавидела его. Ненавидела за то, что он делал со мной. За сломанные пальцы, за синяки на рёбрах, за ночь, когда я лежала почти без дыхания и считала трещины в потолке. За то, что он не умел быть нежным. Я хотела ударить его. Вонзить нож ему в грудь. Убить. И сама умереть рядом. Я плакала во сне, а он стоял надо мной, смотрел, но не двигался. — Почему ты не можешь быть другим? — спросила я. Он не ответил. — Почему ты делаешь мне больно? Молчание. — Почему я люблю тебя или ненавижу... Он наклонился. Я закрыла глаза. Он поцеловал меня – грубо, как всегда. Но во сне это было нежно. Я проснулась оттого, что слёзы текли по щекам. В комнате было темно. Луна светила в окно. Я села на кровати. Обхватила колени и прижалась к ним лицом. — Ненавижу, — прошептала я. — Ненавижу тебя. Ненавижу себя... Я не знала, что правда. Ненависть или любовь. Или то, и другое вместе. Они переплелись так тесно, что я не могла их разделить. Я вновь легла. Закрыла глаза. За стеной было тихо. Сукуна не пришёл. Или пришёл, но не зашёл. Я не знала. Я не слушала шаги. — Я хочу, чтобы ты обнял меня, — прошептала я в темноту. — Хочу, чтобы сделал больно. Хочу, чтобы убил. Хочу, чтобы поцеловал. Пустота не ответила. Я уснула под утро. Мне ничего не снилось. Только чернота. И его руки –четыре которые держали меня. И я не знала спасали или душили.

***

Утром меня разбудил Ураумэ. — Вставайте, госпожа. Через пять минут вы должны быть на улице. Я ничего не поняла. Глаза слипались, тело болело. Он не ждал – схватил кимоно, накинул на меня, затянул пояс, потащил к выходу. — Ураумэ, что происходит? — Не знаю, госпожа. Господин приказал. Он вытолкнул меня на улицу. Солнце только вставало, сад был серым и прохладным. Лепестки сакуры лежали на земле мокрым ковром. Сукуна стоял у бамбука. — Иди сюда, — сказал он. Я подошла. Смотрела на него и не понимала, что сделала. Вчера он дарил заколку. Сегодня – что? Что опять не так? Он взял меня за шкирку – грубо, как котёнка. Оттащил к бамбуку. — Иди туда, — кивнул он в проход между стеблями. — Господин... — Иди, не заставляй меня повторять. Я зашла. Бамбук сомкнулся за моей спиной, как стена. Я оказалась в круглой клетке, где стебли были переплетены так плотно, что было не пролезть. Сверху небо, а снизу мокрая земля. — Что мне делать? — спросила я. — Сейчас узнаешь. Он отошёл. Встал за бамбуком, сложил руки на груди и ждал. Из бамбука с другой стороны вышел тигр. Огромный, полосатый, с жёлтыми глазами. Он появился бесшумно – только трава хрустнула под лапами. Он посмотрел на меня. Я не дышала. — Только не сдохни в первую минуту, — сказал Сукуна. — Иначе я разочаруюсь в тебе. Тигр шагнул ко мне. — Ты ненормальный! — закричала я. Он рассмеялся. Я побежала. Тигр – за мной. Я бежала по кругу, скользила по мокрой траве, падала, вскакивала, снова бежала. Тигр не спешил , он шёл, смотрел, словно пробовал на вкус мой страх. Я попробовала залезть на бамбук. Стебли были скользкими, тонкими, они гнулись под моими пальцами. Я лезла вверх и рвала кожу, сдирала ногти, цеплялась хоть за что. Бамбук трещал, гнулся, но я лезла. Кровь текла по рукам и пачкала кимоно. Тигр прыгнул. Я упала. Ударилась спиной о землю, он стоял надо мной. Я смотрела в его жёлтые глаза. В пасть. В зубы. Сукуна бросил мясо. Большой кусок, с кровью. Он упал в другую сторону клетки. Тигр мигом рванул туда. Я не ждала и быстро вскочила, бросилась к проходу, вылетела из бамбука. Упала на колени. Не могла дышать. Руки были в крови, все ладони, пальцы, ногти содраны. Я смотрела на них и не чувствовала боли. — Забавно, — сказал Сукуна. — Ты бегаешь быстрее, чем я думал. Я подняла голову. Смотрела на него снизу вверх. — Почему вы это делаете? — спросила я. — Делаю что? — Вы то дерете меня как кошку, то дарите подарки. Я не понимаю. Вы так проявляете ко мне любовь? Или что? Он замер. На его лице не было ни улыбки, ни злобы. Ничего. — Любовь? — переспросил он. — Что это за слово такое? Он наклонился ко мне. — Мне абсолютно плевать на тебя. Твои страдания лишь приносят мне удовольствие. Вот и вся любовь. Он выпрямился. Крикнул, не оборачиваясь: — Ураумэ! Закрой её в подвале. — Господин... — начал Ураумэ. — Ты не понял? — Слушаюсь. Ураумэ взял меня за руку. Я вырвалась. — Не надо! — закричала я. — Пожалуйста! Он схватил крепче. Повёл к дому. Я вырывалась, кричала, царапалась. Он не отпускал. Мы спустились по каменной лестнице. Было сыро, темно, пахло плесенью и кровью. — Ураумэ, прошу! — я плакала, рыдала, цеплялась за его рукав. — Не надо! Из этого подвала никто не выходит живым! Пожалуйста! Он не смотрел на меня. Открыл тяжёлую деревянную дверь. Втолкнул внутрь. — Извините, госпожа, — сказал он и закрыл дверь. Я бросилась к ней. Забарабанила кулаками. Потом ладонями. Потом всем телом. — Открой! — кричала я. — Открой, пожалуйста! Ураумэ! Тишина. Я била в дверь, пока не содрала руки в кровь. Потом сползла на пол. Села и свернулась калачиком. Здесь было холодно. Сыро. Пахло трупами. На полу ничего не было – только бетон и моя кровь падающая с пальцев. — Сукуна, — прошептала я. — Ненавижу тебя. Я смотрела в темноту. — Ненавижу. Слёзы текли сами. Я не вытирала их. — Ненавижу. Где-то в темноте кто-то застонал — или мне показалось. Я зажмурилась. — Я не умру здесь, — сказала я. — Не умру... Я не знала, правда это или нет. Но я хотела верить. Холод пробирал до костей. Я дрожала. Сжимала пальцы в крови, в грязи, в боли. Я стояла и считала удары своего сердца. Один, два, три…