Плач в бамбуковой роще

Я не знала, сколько прошло времени. Час, три, а может вечность? Я ходила по камере. Пять шагов в одну сторону, пять в другую. Считала. Один, два, три, четыре, пять. Развернулась. Один, два, три, четыре, пять. Снова и снова. Стены были холодными, скользкими, покрытыми чем-то липким. Я не хотела думать, чем. Пахло кровью, плесенью и гнилью, тяжёлый запах, который заползал в лёгкие и горло. Я остановилась. Ударила кулаком в стену и почувствовала резкую боль, но затем я ударила снова. И снова. И снова. Решётка не поддавалась. Пальцы уже не болели, потому что онемели. Я смотрела на свои руки в тусклом свете, который пробивался из-под двери. Кровь засохла, потрескалась и стянула кожу. Чёрные разводы были на на ладонях и под ногтями. Я попыталась выломать дверь. Сначала плечом, потом ногой. Метал не поддавался. Я отошла и села в угол. Прижалась спиной к холодной стене. Поджала колени к груди. Обхватила их руками хоть и грязными и в крови. Слёзы потекли сами. Я зарыдала в голос. Звуки вырывались из горла хриплые и отчаянные, словно у зверя, который попал в капкан. Я не могла остановиться. Воздуха не хватало. Я дышала часто, но лёгкие не наполнялись. В груди всё давило, жгло, сжималось. Я зажала рот рукой, чтобы не кричать. Кровь на пальцах попала на губы – солёная, железная. Тело не слушалось. Сердце колотилось так, что, казалось, выскочит из груди. Я тряслась мелко и бесконтрольно. Зубы стучали. Было холодно и темно. Я закрыла глаза. Перед глазами стоял он. Его улыбка. Его руки и кровь на них. — Сукуна, — прошептала я. Я ненавидела его. Ненавидела себя. Ненавидела этот подвал. Этот запах. Эту темноту. Я хотела умереть. Или я не хотела умирать. Я не знала, что я хотела. Я открыла глаза. Уставилась в одну точку на стене. Плесень. Трещины. Что-то тёмное, наверное засохшая кровь. Сквозь тишину я услышала шаги, они были лёгкие и знакомые, я поняла, что это Ураумэ. Дверь открылась. Он вошёл с маленьким деревянным подносом, на нём стояла миска с рисом и чашка с водой. Это было меньше, чем обычно. Гораздо меньше. Он поставил поднос на пол. Я смотрела на еду, но не двигалась. — Почему так мало? — спросила я. Ураумэ помолчал. Потом опустил голову. — Извините, госпожа. Таков приказ господина. Я смотрела на него. На его лицо – бледное, непроницаемое, но я видела, что он чувствовал вину. Он не смотрел мне в глаза. — Оставь, — сказала я. Он поклонился и вышел. Дверь закрылась. Я осталась одна, смотрела на еду, но не могла заставить себя взять её. Горло сжималось от одного запаха. Прошло время. Не знаю, сколько, может часов шесть. Ураумэ вошёл. Посмотрел на нетронутую еду. — Почему вы не едите, госпожа? — спросил он. — Не могу, — сказала я. — И не хочу. Он сел на корточки напротив меня через решётку. — Вам нужно поесть, госпожа. — Зачем? — я подняла на него глаза. — Чтобы я дольше мучилась здесь? Чтобы хватило сил на новый побег? Или чтобы он снова бросил меня в клетку с тигром? Ураумэ молчал. — Он хочет, чтобы я сдохла? — спросила я. — Скажи прямо. — Нет, госпожа. Он хочет, чтобы вы жили. — Тогда зачем он запер меня здесь? — Не знаю, госпожа. Господин не объясняет. Я отвернулась к стене. — Оставь меня, Ураумэ. Он не уходил. Сидел, смотрел на меня. Я чувствовала его взгляд – тяжёлый и виноватый. — Я не буду есть, — сказала я. — Не заставляй. Он встал. Взял поднос. — Я принесу позже, госпожа. Может, тогда захотите. — Не захочу. Он поклонился и вышел. Я осталась в темноте. Одна. С голодом. С холодом. С запахом крови и плесени. — Ненавижу, — прошептала я. Слёз больше не было. Только пустота. Ночью я проснулась от того, что желудок свело. Так сильно, что я согнулась пополам, прижимая руки к животу. Казалось, что кто-то скручивает кишки в узел. Я лежала на холодном бетоне, сжимала зубы, чтобы не застонать. Где-то капала вода. Я считала капли, чтобы не думать о еде, но это не помогало. Я думала о рисе. О горячем рисе с маслом, который Ураумэ приносил по утрам, как пар от него поднимается над чашкой. Мне казалось, что я чувствую запах – тёплый и сладковатый. Желудок сжимался снова, уже сильнее. Я обхватила колени руками, уткнулась в них лицом. В горле стоял комок. Мне было не больно – не так, как когда он ломал пальцы. Мне было грустно. Так грустно, что хотелось выть. Не от голода, а от того, что я одна. Я заснула под утро. Не помню, как. Просто провалилась в темноту. Проснулась от того, что кто-то стоял надо мной. Я открыла глаза, но здесь не было никого. Только поднос стоял у двери. Миска риса. Я села, взяла миску дрожащими руками. Рис слипся и уже пах сыростью. Я ела пальцами быстро и жадно, не чувствуя вкуса. Комки скатывались в пустой желудок и это было почти больно. Я съела все и выпила воду. Отставила поднос. Голод не прошёл. Я провела рукой по животу, он был впалый, мне кажется теперь я была ещё худее, чем раньше. Я села к стене, прижалась спиной к холодному камню. Обхватила колени. Стало зябко. Я смотрела на дверь и думала о том, что он сейчас, наверное, ест. Чье-то сердце, печень? Или пьет саке. Он даже не вспоминает обо мне. А я сижу здесь голодная, одинокая и злая.

***

Две недели я провела без света, солнца и нормального сна. Я привыкла к темноте, холоду, который проник в тело и казалось, останется там навсегда. К запаху плесени и крови, я уже не чувствовала его, он стал частью меня. К сырости, от которой болели суставы, к каплям воды, они стали моими единственными часами. Я считала их, когда не могла спать. Грязь въелась в кожу. Волосы слиплись, превратились в один жёсткий комок. Я чесалась, да всё всё тело чесалось, но я не могла помыться. Боль была везде. Голова гудела, желудок болел даже после той маленькой порции риса, которую Ураумэ просовывал в щель раз в день. Руки – царапины от бамбука, содранная кожа, ногти обломаны. Я уже словно не чувствовала пальцев. Они были чужими. Но хуже всего была усталость, не та, когда хочется спать, а другая – когда нет сил даже дышать. Когда ты лежишь и смотришь в потолок, как каждая клетка тела кричит, но ты не можешь даже заплакать. Потому что слёзы – это тоже силы. А у меня их не было. Я просто лежала. И ждала. Не знала чего. Я услышала шаги. Тяжёлые, медленные. Я узнала их – но мне казалось, что это сон. Что я сплю. Что сейчас проснусь, и снова будет тишина, и капли, и темнота. Он открыл дверь. Сукуна стоял надо мной и смотрел на меня – грязную, вонючую и жалкую. Я смотрела на него снизу вверх, не веря. Он был таким большим, что мне показалось, что он был меньше, либо я давно его не видела. — Поняла, что такое любовь? — спросил он. Я не ответила. Не могла. Горло сжалось, язык прилип к нёбу. Я чувствовала себя плохо – голова кружилась, тело не слушалось, перед глазами плыло. Мне казалось, что это сон. Что сейчас он исчезнет. — Выходи, — сказал он. Я не поднялась. Не могла. Ноги не держали. — Я сказал выходи. Я не двигалась. Он вошёл в камеру. Наклонился. Схватил меня за шкирку как котёнка и закинул на плечо. Я повисла, глядя на его спину. Четыре руки, тёмное кимоно. Я не сопротивлялась. У меня не было сил. И не было желания. Он вынес меня на свет, но от него голова закружилась ещё сильнее. — Ураумэ! — крикнул он. Ураумэ появился мгновенно. — Приведи её в нормальный вид, — Сукуна поставил меня на ноги, я упала бы, но Ураумэ подхватил. — Мне не нравится, что она такая облезлая и страшная. Он развернулся и ушёл. Ураумэ держал меня под локоть. Я опиралась на него всем телом, без него я бы упала. — Идёмте, госпожа, — сказал он. — Я приготовил купальню. Я шла, но ноги не слушались. Каждый шаг отдавался болью в суставах. Я спотыкалась, но он поддерживал. Вёл медленно, не торопил. В купальне было тепло. Я не чувствовала запаха трав – только свою грязь. Ураумэ помог мне раздеться, мои пальцы не слушались, пояс не развязывался, кимоно прилипло к телу. Он делал всё быстро, не глядя на меня. Отвернулся, когда снимал последнее. Помог забраться в воду. Вода была горячей. Слишком горячей. Я зашипела, когда она коснулась содранной кожи на руках, но не отодвинулась. Села на дно, но нечаянно, ноги подкосились и голова ушла под воду. Я не пыталась вынырнуть, тогда мне было всё равно. Ураумэ схватил меня за волосы и вытащил. Я закашлялась, вода попала куда-то в нос, в горло и жгла. Он держал меня за затылок, не давая упасть снова. — Не надо, госпожа, — тихо сказал он. Я смотрела на него мокрыми глазами, он вытер моё лицо рукавом и посадил ровно. Я дрожала – от холода или от слабости. Вода была горячей, но меня трясло. — Мойтесь сами, госпожа, — сказал он и отошёл в угол. Встал лицом к стене, сложил руки и смотрел в сад на бамбук. Я мылась долго. Руки не слушались, мочалка выпадала. Я тёрла кожу – сдирала грязь, кровь, две недели подвала. Тёрла, пока кожа не покраснела, пока не заболело всё. Волосы не распутывались и я просто лила на них воду, снова и снова. Хотела смыть всё. Запах. Память. Себя. Потом вылезла. Ураумэ подал чистое кимоно не глядя на меня, отвернувшись. Ткань была мягкой и тёплой. — Идёмте, госпожа, — сказал он. Я пошла за ним. Думала, в свою комнату. Но он свернул в другую сторону. К покоям Сукуны. — Ураумэ... — начала я. — Господин приказал, — перебил он. — Вы будете спать здесь. Он открыл дверь и я вошла. В комнате было немного темно, свечи не горели, только луна светила в окно, освещая большую кровать, застеленную чёрным шёлком, ширмы с драконами отбрасывали длинные тени. Сукуны не было. Я просто упала на подушку и закрыла глаза. — Отдыхайте, — сказал Ураумэ. — Я буду за дверью, если что, позовите. Я не ответила. Он вышел. Я лежала одна в его постели. Пахло сандалом и дымом. Пахло им. Я ненавидела этот запах. И скучала по нему. Я не знала, что со мной. Я уснула сразу, как провалилась в сон. И проснулась от того, что на голове что-то лежало. Тяжёлое. Горячее. Я не сразу поняла что это. Его рука лежала на макушке, пальцы были слегка вжаты в волосы – не больно, но так, что дёрнуться нельзя. — Проснулась, — сказал Сукуна. Я открыла глаза. В комнате было темно. Луна светила в окно, но он сидел в тени и я могла разглядеть только силуэт, четыре руки, широкие плечи, две пары глаз, которые блестели в темноте, как у зверя. Он смотрел на меня, не моргая — Ты долго спала, — сказал он. — Почти сутки. — Я устала, господин. — Устала она, — он усмехнулся. — Две недели в подвале и всё? А говорила, что сильная. Ладно, я всё равно поражен тобой. Он отпустил волосы, но руку не убрал, она лежала на моей голове, тяжелая, как плеть. — Отдохни, — сказал он. — Завтра я проведу ритуал. Я не поняла. Ритуал? Какой к черту ещё ритуал? — Какой ритуал? — спросила я. Он не ответил. Смотрел в окно, но я ждала ответа. — Господин... — Можешь не переживать, — сказал он, не глядя на меня. — Пока не убью. — Это шутка? Он повернул голову, посмотрел на меня своими красными глазами. — Я похож на шутника? Я молчала. — Спи, — сказал он. Он убрал руку. Встал. Подошёл к креслу в углу. Сел. Сложил руки на груди и закрыл глаза. — Вы будете здесь сидеть? — А ты хочешь, чтобы я ушёл? Это мой дом вообще-то. Я не ответила. Я повернулась на бок, спиной к нему., смотрела в стену. Слышала его дыхание ровное и спокойное. Он не спал. Сидел в кресле и смотрел на меня или нет. Может, тоже закрыл глаза. Я не знала. — Господин, — прошептала я. — Что ещё? — Вы правда будете сидеть всю ночь? — А ты правда будешь задавать глупые вопросы всю ночь? Я замолчала. — То-то же, — сказал он. Он погасил свечи. В комнате стало темно. — Сукуна... — Я сказал – спи. Я закрыла глаза и уснула. Под его дыхание, под шум бамбука, под луну которая светила на меня. Сукуна сидел в кресле и смотрел на неё. Она не видела, лежала на боку, спиной к нему, свернувшись в маленький тугой клубок. Её волосы разметались по подушке такие чёрные и спутанные, всё ещё влажные после купальни. Кимоно сползло с плеча, открывая бледную кожу с синяками – старыми и новыми. На шее были следы от его пальцев, которые уже начинали заживать, но ещё не прошли Он смотрел на неё и думал. Странная. Слабая. Жалкая. Но не ломается. Другие ломались. Другие плакали, умоляли, сходили с ума. А эта – нет. Она злится. Она огрызается. Она смотрит в глаза и говорит: «Вы чудовище». Он не любил её. Он вообще не любил никого, но она была интересной. В ней было что-то, чего он не видел раньше. Упрямство? Жизнь? Даже после всего того, что он с ней сделал. Синяки на её теле ему не нравились. Не потому что он жалел – он не умел жалеть. Просто она была красивее без них. Бледная кожа, чёрные волосы, глаза, которые смотрели на него. Синяки портили её. Делали похожей на обычную игрушку – побитую, потрёпанную, почти сломанную. Он не хотел больше её бить. Во всяком случае – не в ближайшее время. Она заслужила отдых. И не потому, что он стал добрым – он никогда не станет добрым. Просто смотреть на неё, когда она не боится, было интереснее, чем на неё, когда она плачет. «Ладно, — подумал он. — Пусть живёт. Пока не надоест».