Плач в бамбуковой роще

Я проснулась от того, что за окном было светло. Сукуны в комнате не было. Кресло в углу пустовало. Я лежала одна на его кровати, на чёрном шёлке, волосы спутались. Я села и огляделась. В комнате было тихо. Я встала. Ноги слушались плохо – слабость после подвала всё ещё тянула меня. Я подошла к окну. Солнце только поднялось, лёгкий туман стелился над садом. Лепестки сакуры почти все осыпались, лежали на дорожках розово-белым ковром. Красиво и страшно одновременно, потому что я знала, что сегодня что-то будет. Я чувствовала это кожей. В дверь постучали. — Госпожа, — голос Ураумэ. — Я принёс кимоно. — Входи, — сказала я. В руках Ураумэ держал чёрное кимоно. Я никогда не видела такого прежде: ткань переливалась в свете солнца, по ней золотыми нитями были вышиты драконы – такие же, как на одежде Сукуны. Такие же, как на ширмах в его покоях. Как на всём, что принадлежало ему. Чёрный шёлк, золотые драконы – это было его. — Господин велел передать, — сказал Ураумэ. — И ещё вам нужно появиться в зале. — Почему? — я смотрела на кимоно и внутри холодело. — Почему оно как у него? — Сегодня будет ритуал, госпожа, — тихо сказал Ураумэ. — Одевайтесь. — Какой ещё к чёрту ритуал? Он не ответил. Развернул кимоно, держал передо мной. Я смотрела на чёрный шёлк, на золотых драконов и не могла пошевелиться. Ткань была тяжёлой и холодной. — Ураумэ, какой ритуал? — я почти кричала. — Что он будет делать? Зачем всё это? — Не спрашивайте, госпожа, — сказал он. — Я не хочу вас пугать. — Я уже напугана! — Тогда не надо пугаться сильнее, — он поднял на меня глаза. — Одевайтесь, господин ждёт. Он помог мне одеться. Я смотрела в зеркало и не узнавала себя – бледная, худая, с тёмными кругами под глазами и это кимоно. — Я не пойду, — сказала я. — Вы пойдёте, госпожа. — Не пойду. — Тогда я возьму вас за руку и отведу силой, — сказал Ураумэ. — Господин не простит, если вы опоздаете... Он взял меня за руку. Я вырывалась, но он держал крепко. Я шла за ним, как на казнь. Сердце колотилось, в висках стучала кровь, под ногами скрипели половицы. Коридор тянулся бесконечно. Мы вошли в зал. Сначала я не поняла, что вижу. Сверху, под потолком, были подвешены тела. Они раскачивались – медленно, беззвучно. Я не смотрела на лица. Я смотрела на кровь – она стекала по ногам, капала на циновки и стены. Зал пах железом и смертью. В воздухе стояла такая тяжесть, что трудно было дышать. Я замерла на пороге. Ноги не слушались. Желудок скрутило, меня чуть не вырвало, но я сдержалась. Закусила губу до крови. Сукуна стоял спиной ко мне. Он слышал, что я вошла, но не обернулся. — Подойди ко мне, — сказал он. Я сделала шаг. Второй. Кровь хлюпала под сандалиями. Я старалась не смотреть по сторонам, но краем глаза видела тела и красные лужи на циновках. Я подошла. Встала перед ним. Он посмотрел на меня сверху вниз, его глаза были пустые и бездонные. В них не было ничего. Ни злобы, ни жестокости, ни жалости. — Ураумэ, — позвал он. Ураумэ подошёл с подушкой из чёрного шёлка. На ней лежал кинжал, с узорной рукоятью, лезвие блестело словно его только что заточили. — Господин? — я смотрела на кинжал. — Какой кинжал? Зачем? Он молчал. Взял кинжал с подушки. Я смотрела на его грубые пальцы, с тёмными ногтями, похожими на когти. Они сжимали рукоять крепко и уверенно. — Господин, прошу... — Молчи, — сказал Сукуна. — И смотри. Он провёл по своему запястью. Кровь хлынула и потекла по пальцам, по руке, закапала на чёрный шёлк кимоно, на циновки, на пол. Затем протянул руку ко мне. — Давай свою, — сказал он. Я протянула правую руку. Чёрный рукав кимоно сполз вниз, открывая запястье. Кожа была бледной, почти прозрачной, с синими прожилками вен. Он взял мою руку. Кровь с его запястья потекла на мою кожу тёплая и липкая. Я смотрела на неё, и живот скрутило от страха. Меня тошнило. Я боялась, что меня вырвет прямо здесь. Он провел по моему запястью. Не так глубоко как себе, а осторожно. Как будто знал – если порежет глубже, я умру здесь, на этих циновках, под висящими телами. Боль была острой, но короткой. Кровь потекла тонкой струйкой. Я смотрела на свою руку и на его пальцы, сжимающие моё запястье. Вдруг он прижал мою рану к своей. Запястье к запястью. Кровь смешалась. Боль пришла не сразу, сначала я почувствовала жар. Как будто он прижал к моей открытой ране не запястье, а раскалённое железо. Потом – жжение, острое и невыносимое, как будто по венам текла не кровь, а кислота или лава. Моё тело скрутило. Я согнулась пополам, прижимая руку к груди, но не отодвинулась. Его рука держала крепко. Мне было не вырваться, пальцы сжимали моё запястье, не давая отдёрнуть. Я не закричала, я просто не смогла. Воздух застрял в горле, глаза зажмурились, зубы впились в губу. Я сжалась в комок, но не издала ни звука. Только хрип вырвался из груди. Боль шла по руке вверх до плеча, до шеи, до самого сердца. Жгла и плавила словно переделывала что-то внутри. Я чувствовала его кровь, она текла в меня, смешиваясь с моей, и это было похоже на смерть. Или на рождение. Я не знала. Я знала только одно, что я не произнесу ни слова. Не закричу. Не заплачу. Не дам ему этого удовольствия... Сукуна смотрел на меня. Сверху вниз. Без жалости и насмешки. Просто смотрел, как я корчусь от боли, как сжимаю зубы, как слёзы выступают на глазах. Он ждал или проверял насколько хватит моего упрямства. Я выдержала. Боль утихала медленно. Жжение сменилось теплом – тягучим, странным, разливающимся по венам. Я почувствовала его. Не пальцами, не кожей а всем телом, каждой клеткой. Его кровь была во мне. Моя в нём. — Смотри, — сказал он. Я открыла глаза. Наши руки были всё ещё прижаты друг к другу. Кровь перестала течь. Раны затягивались на глазах, будто время ускорилось. Моя кожа стягивалась и розовела, превращалась в тонкий белый шрам. Он отпустил мою руку. Я сидела на циновках, в крови, в чёрном кимоно с золотыми драконами и смотрела на свою руку. На белый шрам, который только что появился на моём запястье. Такой же, как у него. Он наклонился ко мне. Четыре руки упёрлись в циновки по бокам. — Теперь ты часть меня, — сказал Сукуна. — Твоя кровь – моя. Моя – твоя. — Если ты посмеешь хоть что-то сделать против меня, — продолжил он, — сбежать или хуже. Предать. — Он замолчал на секунду. Его пальцы сжали моё запястье со шрамом. — Я убью тебя своими руками. Не быстро. Не легко. Я буду смотреть, как ты умираешь. И наслаждаться. Он сказал это так спокойно, будто обсуждал погоду. Будто речь шла о том, что на завтрак подадут рыбу. — Ты поняла? Я смотрела на него и не отводила взгляд. — Да, господин, — сказала я.

***

Вечер Я сидела на кровати в своей комнате, сжимая в пальцах книгу. Не читала. Смотрела на запястье. На белый тонкий шрам, который тянулся поперёк вены. Я провела по нему пальцем, он был гладкий и чужой. Почему он это сделал? Я думала об этом с того момента, как вышла из зала. Пока была в купальне. Пока Ураумэ молча вёл меня по коридору. Пока я лежала на кровати и смотрела в потолок. Почему? Зачем ему связывать меня кровью? Чтобы я не сбежала? Но я и так не сбегала. Чтобы я чувствовала себя его частью? Я и так чувствовала. Каждый день. Каждую ночь. Когда он душил меня. Когда хватал за шиворот, как котёнка. Когда смотрел своими пустыми глазами и говорил: «Ты моя». Я вспоминала его руки на своей шее. Тяжёлые, горячие, пальцы сжимающиеся не больно, но так, что было не вздохнуть. Я вспоминала, как он тащил меня за шкирку по коридору, как бросал на кровать, как нависал сверху и я не могла успокоиться. Сердце колотилось, дыхание сбивалось, в груди давило. Я закрыла глаза, но его лицо не уходило. Почему? Я не понимала. Я открыла книгу. Не читала, а смотрела в строчки, но буквы расплывались. Я думала о нём. О том, как он смотрел на меня в зале. Как прижимал мою рану к своей. Как его кровь текла в меня, как боль скрутила меня, а он стоял и смотрел. Зачем? Я перевернула страницу. Не помнила, о чём там было. Какая-то битва. Кто-то убивал кого-то. Я не вникала. Дверь вылетела с грохотом. Я вздрогнула. Книга выпала из рук. Сукуна весь заслонял проём. Свечи в комнате замигали от сквозняка. — Господин, — сказала я. Он подошёл. Схватил меня за подбородок грубо, как всегда, пальцы впились в кожу, он запрокинул мою голову. — Не называй меня больше так, — сказал он. — Мне уже тошно от твоего «господин». Будешь называть меня Сукуна-сама. — Господи... — Что я сказал? — он сжал челюсть сильнее. — Сукуна-сама, — выдохнула я. — То-то же, — он отпустил подбородок. — А теперь почитай мне, я давно не слушал. Он обвёл взглядом комнату. Увидел мою постель и рухнул на неё – тяжело, небрежно, как медведь в берлогу. Кровать прогнулась под его весом, заскрипела жалобно. Он вытянулся, сложил четыре руки на груди, уставился в потолок. — Ну? — сказал он. — Читай. Я подняла книгу с пола. Села на край кровати – на самый край, чтобы не касаться его. Он заметил, усмехнулся, но ничего не сказал. Я открыла книгу. Нашла место, где остановилась. — ...и тогда полководец поднял меч и закричал: «Вперёд!» — читала я. — Воины бросились в атаку, топча своих же павших... Я читала, стараясь не смотреть на него, но чувствовала его присутствие — тяжёлое, давящее, как туча перед грозой. — ...три дня продолжалась резня. Река окрасилась в красный. Тела лежали горами... Когда я закончила главу, он закрыл глаза. Я думала — спит. — Сукуна-сама, — позвала я. — Не сплю, — сказал он. — Дальше. Я читала дальше. Руки дрожали, а книга ходила ходуном. Он вдруг сказал: — Сегодня ты будешь спать со мной. Я замерла. — Но... — Я так сказал, Томико, — он открыл глаза, посмотрел на меня. — Значит, ты будешь. — Ладно, — сказала я.