Не богиня, а стихийное бедствие

Трибуны медленно наполнялись шумом.Не тем шумом, что бывает перед праздником или зрелищем. Нет. После смерти Адама люди и боги разговаривали тише, осторожнее, словно боялись случайно разбудить что-то опасное. И, честно говоря, они были правы. Потому что на арену уже вышел Посейдон. А это автоматически превращало любое пространство в место с повышенным риском для жизни, психики и самооценки. Селин шла по коридору рядом с Брунгильдой и Гёль, лениво крутя на пальце локон волос. — Обожаю семейные встречи, — вздохнула она. — Особенно те, где один родственник пытается убить другого через доверенное лицо. Гёль нервно сжала руки. — Ты… ты правда сейчас можешь шутить?.. — Гёль, — серьёзно сказала Селин, — если я перестану шутить, я начну проживать детские травмы. А это уже контент категории «психологический хоррор». — Иногда мне кажется, что тебе нужен лекарь. — Иногда мне кажется, что мне нужен новый отец, но мы обе понимаем: рынок сейчас ужасный. Брунгильда шла впереди молча. Слишком молча. Селин прищурилась. — О, нет. Вот это выражение лица мне не нравится. — Какое? — «Я стратегически всё рассчитала, но внутри уже мысленно кричу». — Я не кричу. — Конечно. Ты из тех людей, которые переживают нервный срыв организованно и по расписанию. Гёль тихо прыснула. Брунгильда бросила на них усталый взгляд. — Хоть кто-нибудь из вас воспринимает происходящее серьёзно? — Я, — спокойно сказала Селин. — Именно поэтому и шучу. Иначе придётся признать, что я буквально привела милого дедушку на бой с океаническим психопатом. — Он сам согласился. — Это не делает ситуацию менее тревожной! Люди вообще постоянно соглашаются на ужасные идеи. Посмотри на кредиты. Или брак. Особенно с Буддой, это высший пилотаж плохой идеи. Они вышли к трибуне человечества. Арена внизу уже затихала. Посейдон стоял в центре поля. Неподвижно. Холодно. Даже на расстоянии от него ощущалось давление — не физическое, а какое-то фундаментальное. Будто само пространство рядом с ним становилось менее дружелюбным к жизни. Селин опустилась на своё место и подперла щёку рукой. — О, отлично. Он сегодня в режиме «я презираю само понятие кислорода». Гёль осторожно посмотрела вниз. — Почему рядом с ним так… страшно? — Потому что Посейдон — это ходячая версия фразы «эмоциональная недоступность», доведённая до уровня стихийного бедствия. На арене появился Хеймдалль. Его рог прогремел над стадионом так громко, что воздух дрогнул. — ТРЕТИЙ РАУНД РАГНАРЁКА! — его голос раскатился над ареной. — ПРЕДСТАВИТЕЛЬ БОГОВ — ПОСЕЙДОН! Толпа взорвалась шумом. Море вокруг арены взревело в ответ. — ПРОТИВ НЕГО — ВЕЛИЧАЙШИЙ НЕУДАЧНИК СРЕДИ МЕЧНИКОВ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА… КОДЗИРО САСАКИ! Сасаки спокойно поднял меч на плечо. Улыбнулся. Как будто вышел не на смертельный бой, а на прогулку. Селин тут же ткнула пальцем вниз: — Вот! Вот это мне уже нравится! Нормальный человек должен был обмочиться ещё на входе, а этот выглядит так, будто сейчас попросит у Посейдона скидку для пенсионеров. Брунгильда скрестила руки. — Не недооценивай его. — Я? Наоборот. Я уже морально готовлю свадебную речь. Гёль подавилась воздухом. — ЧТО?! — Что? Он милый. Весёлый. Наглый. Не боится смерти и раздражает моего отца одним фактом существования. У меня очень специфические стандарты. —Ты замужем за Буддой.- напомнила Брунгильда. — Ему он тоже понравится.- во все 32 зуба улыбнулась Селин. На арене Хеймдалль резко опустил руку. — НАЧАЛИ!!! Тишина. Никто не двигался. Сасаки стоял расслабленно, чуть сдвинув меч. Посейдон… Даже не принял стойку. Он просто стоял. Спокойно. Глядя на человека перед собой так, словно тот был не противником, а временной неприятностью. Селин прищурилась. — О, начинается. — Что? — тихо спросила Гёль. — Любимая семейная черта Олимпа: токсичное высокомерие. Посейдон даже не моргал. Его взгляд буквально говорил: «Ты не стоишь усилий.» Сасаки тоже не атаковал. И вот тут бой стал странным. Очень странным. Потому что вместо движения… он начал наблюдать. Селин сразу подалась вперёд. — Ага-а-а… вот оно. — Что он делает? — не поняла Гёль. Брунгильда ответила спокойно: — Анализирует. Сасаки медленно двигал взглядом. Плечи Посейдона. Положение ног. Угол трезубца. Дыхание. Малейшее движение мышц. Он будто не сражался. Он изучал. Просчитывал. Селин усмехнулась. — Посмотрите на него. Дед буквально включил режим «так… сейчас мы разберём эту токсичную рыбу по молекулам». Гёль нервно сглотнула. — Но… разве это поможет? — Против обычного противника — да, — сказала Брунгильда. — Против Посейдона… Она не закончила. Потому что Посейдон двинулся. Без предупреждения. Без замаха. Без напряжения. Просто… мгновение назад он стоял. А в следующее трезубец уже был перед лицом Сасаки. Гёль вскрикнула. Даже многие боги на трибунах не успели увидеть движение. Сасаки едва уклонился.Лезвие прошло у самого лица. Настолько близко, что несколько волос медленно упали вниз.И только тогда арена услышала звук удара воздуха. Селин резко выпрямилась. — ТВОЮ Ж МАТЬ МОРСКУЮ— Она осеклась. На лице Сасаки впервые появился пот. Небольшая капля скатилась по виску. Но улыбка не исчезла полностью. Хотя теперь в ней появилось кое-что новое. Осознание. В его голове мысль прозвучала предельно ясно: «Если бы я ошибся хоть немного…я бы умер.» Посейдон спокойно отвёл трезубец назад. Без эмоций. Без интереса. Как будто только что проверил остроту ножа. Гёль дрожащим голосом прошептала: — Он… он чуть не убил его… — Нет, — тихо сказала Селин, не отрывая взгляда от арены. — Это даже не было «чуть». Она медленно улыбнулась.Но теперь в этой улыбке появилась тревога. Настоящая. — Вот поэтому я и ненавижу этого ледяного психопата. Он двигается так, будто законы физики для него — просто рекомендации. Сасаки медленно выдохнул. И снова начал наблюдать. Просчитывать. Сравнивать варианты. В его голове уже запускались сотни сценариев. Тысячи. Каждое возможное движение Посейдона. Каждая потенциальная смерть. Каждая ошибка. Снова. И снова. И снова. А Посейдон смотрел на него сверху вниз так холодно, будто уже заранее решил исход боя. И, возможно, именно это впервые за долгое время заставило Селин почувствовать не только злость. Но и страх. Потому что она слишком хорошо знала Посейдона, как и всех богов, потому что прошуршала божественные архивы сверху до низу и знала их лично. И понимала одну ужасную вещь: Посейдон всё ещё даже не начал сражаться всерьёз. Посейдон снова двинулся.И каждый раз это выглядело одинаково пугающе. Никакого предупреждения. Никакого напряжения мышц. Никакого ощущения, что сейчас последует атака. Он просто стоял. А потом — уже бил. Трезубец вспарывал пространство серебристыми вспышками, настолько быстрыми, что человеческий глаз не успевал уловить само движение. Арена вздрагивала от ударов воздуха, по камню расходились трещины, а зрители на трибунах уже давно перестали следить за боем глазами. Они следили инстинктами. Вздрагивали. Замирали. Каждый раз ожидая момента, когда старик наконец не успеет увернуться. Но Сасаки продолжал уходить.Шаг. Поворот плеча. Наклон головы. Минимальные движения. Минимальные расстояния. Он уклонялся так близко, что смерть буквально скользила по его одежде. На трибуне богов Арес нервно вцепился в подлокотник кресла. — Да как он ещё жив вообще?! — выдохнул он. — Посейдон должен был убить его уже десять раз! Гермес не сводил взгляда с арены. Его спокойное лицо впервые выглядело по-настоящему сосредоточенным. — Потому что Сасаки сражается не с нынешним Посейдоном, — тихо произнёс он. — Он сражается с тем Посейдоном, который появится через секунду. На противоположной стороне арены Селин резко ткнула пальцем через весь стадион. — О! Видите?! Видите?! Гермес наконец эволюционировал до полезного комментария! Гёль моргнула. — Ты… ты сейчас прочитала это по губам?.. — Конечно, — невозмутимо ответила Селин. — Я живу с богами. Чтобы выжить в этой семье, нужно либо уметь читать по губам, либо заранее писать завещание. Брунгильда тяжело выдохнула. — Ты можешь хоть иногда не превращать всё в комедию? Селин повернулась к ней с абсолютно серьёзным лицом. — Брунгильда, я наблюдаю, как милый наглый дедушка сражается с эмоционально недоступным стихийным бедствием, которое генетически участвовало в моём создании. Если я перестану шутить — я начну орать. Гёль тихо пискнула: — Мне кажется, ты и так недалеко… — Это называется «функциональная психика». Очень хрупкая конструкция. На арене Сасаки снова ушёл от удара. И в этот раз… улыбнулся. Не нервно. Не через силу. Шире. Будто начал получать удовольствие.Посейдон заметил. Его взгляд едва заметно изменился. Совсем чуть-чуть. Но рядом с таким существом даже микроскопическое раздражение ощущалось как приближение цунами. Селин тут же прищурилась. — О-о-о… Он бесится. Гёль уставилась вниз. — Но… он же вообще ничего не показывает! — Гёль, — терпеливо сказала Селин, — Посейдон — это не тот тип мужчины, который будет устраивать сцены. Если у него дёрнулся глаз — это уже полноценный эмоциональный кризис олимпийского уровня. — Я ничего не увидела. — Потому что ты психически здорова. А я нет. Думаю ты поймёшь меня после Рагнарека, он точно ломает психику всех, кто тут ещё в здравом уме. И словно в ответ на её слова Посейдон атаковал быстрее. Намного быстрее. Трезубец исчез. Просто исчез из поля зрения. Мгновение назад он был в руке Посейдона. А в следующее — уже у шеи Сасаки. Толпа ахнула. Сасаки резко отклонился назад. Лезвие прошло настолько близко, что несколько волос медленно опустились на камень. На его шее появилась тонкая полоска крови. Тишина ударила по арене. Даже люди на трибунах перестали дышать. А потом… Сасаки тихо рассмеялся. Совершенно искренне. Он коснулся пореза пальцами и выдохнул почти восхищённо: — Ха-а… вот это уже серьёзно… Селин уставилась вниз так, будто только что увидела человека, который решил пофлиртовать с ураганом. — Нет, ну вы это видите? — пробормотала она. — Он реально заигрывает со смертью. — Скорее анализирует противника, — сухо сказала Брунгильда. — Неа, я замужем за Буддой. Я эксперт по мужчинам с харизмой «либо гений, либо однажды умрёт очень нелепо». -потом уверено указала на Сасаки.- Это флирт. Гёль тихо закрыла лицо руками. — Почему вы вообще так спокойно обсуждаете это?.. — Потому что паника ничего не меняет, — пожала плечами Селин. — А сарказм хотя бы развлекает. На мгновение взгляд Сасаки стал далёким. И мир вокруг будто растворился.Когда-то он был молод. Совсем молод. Худой парень с деревянным мечом и глазами человека, который ещё не понял, насколько сильно жизнь собирается над ним издеваться. Он проигрывал постоянно. Одному мастеру. Другому. Третьему. Четвёртому. Его били быстро. Жёстко. Безжалостно. Каждый бой заканчивался одинаково. Сасаки лежал на земле. Снова. И снова. — Слишком медленный. — Без таланта. — У тебя нет будущего. — Сдайся. Но странным было другое. Он никогда не выглядел сломленным. Наоборот. Молодой Сасаки улыбался. Разбитый. Уставший. С синяками и кровью на губах. Но счастливый. — Невероятно… — выдыхал он после очередного поражения. — Значит, удар можно было провести под таким углом… Он запоминал всё. Каждую ошибку. Каждый удар. Каждое движение противника. Каждое поражение. И становился сильнее. Не через победы. Через проигрыши. Через унижения. Через бесконечное: «Попробуем ещё раз.» — Проигрыш — это ведь прекрасно, — тихо произнёс Сасаки уже в настоящем. Арена замерла. Даже Посейдон чуть прищурился. Сасаки медленно поднял меч. — Каждый человек, победивший меня… делал меня лучше. Он улыбнулся. Спокойно. Почти тепло. — Если бы я всегда выигрывал… я бы ничему не научился. На трибуне Селин приложила руку к сердцу. — Боже, какой эмоционально зрелый человек. Мне аж тревожно. Гёль неожиданно тихо рассмеялась сквозь напряжение. Брунгильда же смотрела на арену спокойно. — Именно поэтому он сильнейший мечник человечества. — Нет, — поправила Селин. — Именно поэтому он самый упрямый человек в истории. А это иногда страшнее таланта. Она задумчиво наклонила голову. — Вообще половина великих людей — это просто люди, которые вовремя не поняли, что ситуация безнадёжна. Посейдон смотрел на Сасаки холодно. Но теперь в его взгляде отчётливо читалось раздражение. Потому что человек перед ним не должен был понимать его движения. Не должен был читать ритм его атак. Не должен был выживать. Но продолжал. Снова. И снова. И снова. Сасаки медленно выдохнул. В его голове уже происходили сотни боёв одновременно. Тысячи. Он видел траектории. Просчитывал углы. Предугадывал перенос веса. Даже дыхание Посейдона превращалось для него в информацию. И впервые после смерти Адама люди начали чувствовать надежду. Очень осторожную. Очень хрупкую. Но настоящую. Потому что Сасаки не пытался превзойти бога силой.Он пытался превзойти его пониманием. А иногда это было куда опаснее. Посейдон медленно отвёл трезубец назад. И его взгляд скользнул по катане Сасаки. Только теперь многие заметили странный блеск клинка. Не человеческий. Не обычный. Брунгильда заговорила тихо: — Его меч — Вёлунд. Гёль вздрогнула. — С какой сестрой?.. — С Христ. На секунду рядом с Сасаки будто появился силуэт женщины. Высокой. Спокойной. С холодным уверенным взглядом. Её душа переплелась с клинком. Стала мечом. Стала оружием, способным разрезать бога. Селин тихо присвистнула. — Ну конечно. Даже его оружие выглядит так, будто молча осуждает чужие жизненные решения. — Христ идеально ему подходит, — сказала Брунгильда. — Да, — согласилась Селин. — У них одинаковая энергетика: «мы слишком устали, чтобы впечатляться чужим высокомерием». Она снова посмотрела вниз. На Посейдона. На Сасаки. И её улыбка стала чуть шире. — Ладно, дедуля… — тихо пробормотала она. — Только не вздумай сейчас умереть. Я уже эмоционально инвестировалась в твою победу. Посейдон атаковал снова. И снова. И снова. Каждое его движение выглядело так, будто реальность просто смирилась с тем, что законы физики рядом с этим существом — декоративная рекомендация, а не правило. Трезубец исчезал. Не «двигался быстро». Не «ускорялся». Он буквально пропадал из поля зрения, а через мгновение воздух уже взрывался возле горла Сасаки. Шаг. Уклонение. Наклон головы. Поворот корпуса. Слишком близко. Слишком точно. Настолько, что у зрителей начинало болеть сердце каждый раз, когда металл проходил в миллиметре от человеческого тела.