Forbidden fruit

Лесалия пряталась среди густых лесов Велесиана, словно сама земля пыталась скрыть ее от чужих глаз. Деревня жила старыми богами: кровью, молитвами и страхом. Здесь верили – боги не прощают ошибок. А омеги были ошибкой. Мирославе твердили это с самого детства. Засохли посевы – виновата она. Когда летом умер ребенок кузнеца – виновата она. Молния ударила в священное дерево – снова она. Сначала люди просто замолкали при ее появлении. Потом начали плевать вслед. После – шептать молитвы, будто отгоняли нечисть. Мать никогда ее не защищала. Наоборот. - Ты должна благодарить богов за то, что тебе позволяют жить, – говорила она, затягивая узлы на тонких запястьях дочери перед очередной молитвой. Розги свистели в воздухе почти так же привычно, как шум ветра в лесу. После наказаний Мирослава неделями спала на животе, стискивая зубы, чтобы не плакать. Мать называла это очищением. А голод – смирением. Иногда Мирослава думала, что любовь, наверное, и должна причинять боль. Сумерки в Лесалии наступали рано. Лес быстро съедал остатки света, и тогда деревня будто замирала под тяжелым взглядом старых богов. Ветер пробирался сквозь крыши, стонал в щелях домом, а снег ложился на землю плотным серым покрывалом. Мирослава стояла на коленях перед деревянным идолом Велеса уже несколько часов. Тонкая ночная рубаха давно промокла от снега. Ткань липла к телу, кожа на коленях онемела от холода, а пальцы перестали слушаться еще до заката. Губы потрескались так сильно, что вкус крови не исчезал с языка. Но она продолжала шептать молитву. Снова. И снова. Потому что мать сказала: - Пока боги не услышат раскаяние, ты не встанешь. Мирослава верила. Верила даже тогда, когда дыхание превращалось в болезненный хрип. Ей не давали еды второй день. Только воду – и то один раз, под утро. Желудок сводило так сильно, что временами она сгибалась пополам прямо на снегу, но стоило ей замолчать, как сзади сразу раздавался знакомый свист. Розга рассекла плечо. Тонкая ткань мгновенно прилипла к новой ране. - Не смей лениться перед богами, – холодно произнесла мать. Мирослава судорожно вдохнула и снова начала молитву. Голос дрожал. Она давно сбилась, сколько раз повторяла слова покаяния. Сто? Тысячу? Иногда ей казалось, что она уже не чувствует собственного тела, только холод, въевшийся под кожу. Старухи деревни наблюдали издалека, перешептываясь. - Посмотри, даже снег рядом с ней чернеет. - Омега всегда приносит гниль. - Велес разгневан. Мирослава слышала каждое слово. И соглашалась. Наверное, они правы. Если бы не она, коровы не начали бы дохнуть этой зимой. Если бы не она, у кузнеца не умер сын. Если бы не она... Мать подошла ближе и подняла ее лицо за подбородок. - Завтра боги решат, достойна ли ты умереть ради искупления. В серых глазах женщины не было ни капли тепла. Только усталость. Будто Мирослава действительно была тяжким наказанием, которое ей пришлось нести все эти годы. - Ты должна быть благодарна, – прошептала мать. – Твоя смерть наконец принесет пользу. Мирослава медленно кивнула. Ей хотелось сказать: «Я стараюсь.» Но губы почти не двигались от холода. Когда она начала заваливаться набок от слабости, мать вылила ей на голову ведро ледяной воды. Воздух выбило из груди. Тело свело судорогой. - Не смей умирать раньше времени, – резко бросила женщина. – Боги должны увидеть твое смирение. Ночью Мирославу не пустили в дом. Ее оставили в сарае, среди мокрой соломы и запаха скота. Руки связали грубой веревкой, вымоченной в отваре из трав – «чтобы нечисть не утащила ее душу до обряда». Она лежала, дрожа всем телом, и смотрела в щель между досками, где виднелось черное небо. Есть уже почти не хотелось. Было только странное чувство вины. Перед матерью, деревней и богами. Потому что она еще дышала. Морозное утро пришло серым и тихим. Небо было тяжелым, мутным, словно само не желало смотреть на то, что должно произойти. Мирославу разбудили еще затемно. Она не сразу поняла, где находится. Тело ломило так сильно, будто кости за ночь превратились в лед. Когда дверь сарая распахнулась, внутрь ворвался холодный воздух и свет факела. - Поднимайся, – голос матери звучал непривычно спокойно. Мирослава попыталась встать, но ноги подкосились. Ее грубо подняли под руки и повели в дом. Впервые за несколько дней она ощутила тепло. Это казалось неправильным. Ее посадили возле деревянной бадьи. Пар поднимался к потолку, наполняя комнату запахом трав. Мирослава вздрогнула, когда мать начала поливать ее горячей водой. Кожа горела. После бесконечного холода это ощущалось почти болезненным удовольствием. Она едва слышно всхлипнула и тут же почувствовала стыд. Не должна радоваться. Не должна хотеть тепла. Но горячая вода стекала по спине, смывая кровь и грязь. Осторожности в движениях матери не было – только необходимость подготовить жертву. И все же... Это было самое бережное прикосновение за долгое время. Мирослава прикрыла глаза. На одно короткое мгновение ей показалось, будто о ней заботятся. Эта мысль ударила сильнее розог. После омовения ее одели в ритуальные одежды: длинную светлую рубаху из тонкого льна с красной вышивкой по вороту и рукавам. Ткань была холодной и слишком легкой для зимы, но после ночной сорочки казалась почти роскошью. Волосы распустили и переплели тонкими нитями с сухими травами. - Велес примет тебя очищенной, – сказала одна из старух, вплетающая травы. Мирослава покорно кивнула. Ее вывели на улицу. Деревня уже собралась у капища. Высокие деревянные идолы чернели среди снега, освещенные огнем факелов. В воздухе стоял запах дыма, крови и хвои. Жрецы били в барабаны медленно, размеренно, будто подражая сердцу. Каждый удар отдавался у Мирославы в висках. Она шла босиком. Снег обжигал ступни. Люди расступались перед ней, как перед прокаженной. Кто-то отворачивался. Кто-то шептал молитвы. Дети смотрели испуганно. На алтарном камне уже виднелись старые бурые пятна. Мирослава старалась не смотреть. Ее поставили на колени. Жрец начал читать молитву Велесу, поднимая над головой ритуальный нож. Лезвие блестело в свете огня. Мирослава слышала слова будто сквозь воду. Все вокруг плыло. Голод, холод и бессонные ночи превратили мир в мутный сон. Огонь казался слишком ярким. Кровь на руках жреца – слишком темной. Барабаны били все громче. - Прими грех, – произнес жрец. – Прими скверну. Прими омегу. Толпа вторила его словам. Мирослава опустила голову. Сейчас все закончится. Может быть, после смерти боги наконец простят ее. А потом земля задрожала. Сначала тихо. Потом сильнее. Барабаны сбились с ритма. Лошадиный рев прорезал лес раньше, чем люди успели понять происходящее. Черные всадники вылетели из-за деревьев, как сама тьма. Крики разорвали воздух. Один из жрецов упал первым – стрела вошла ему прямо в горло. Кто-то закричал. Факелы полетели в снег.Люди в панике бросились бежать. Армия Карасахара пришла быстро и беспощадно. Мужчин рубили на месте. Тех, кто пытался сопротивляться, затаптывали лошадьми. Дома вспыхивали один за другим. Мирослава замерла у алтаря, не понимая, что происходит. Словно боги разгневались раньше, чем приняли жертву. Кто-то схватил ее за руку и резко дернул вверх. Мирослава вскрикнула от боли. Перед ней стоял высокий воин в черных одеждах. Чужой язык резал слух – резкий, твердый, незнакомый. Она не понимала ни слова. Вдалеке мать увидела ее. И закричала так, будто увидела самого демона. - Проклятая тварь! – голос сорвался на визг. – Это ты привела их сюда! Ты навлекла беду! Из-за тебя нас покинули боги! Мирослава смотрела на нее, не чувствуя даже слез. Конечно. Она снова виновата. Воин потащил ее прочь от алтаря, но Мирослава начала вырываться. - Пожалуйста... – хрипло повторяла она на своем языке. – Убей меня...пожалуйста...прошу... Воин нахмурился, явно ничего не понимая. Он только сильнее сжал ее руку и потащил за собой через снег, кровь и пепел. *** Дорога до Карасахара растянулась для Мирославы в бесконечный болезненный сон. Она почти не запомнила первые дни. Только холод и тряску телеги. Веревки, впивающиеся в запястья. И лица – чужие, темные, суровые, говорящие на резком незнакомом языке. Рабов гнали быстро. Тех, кто падал и не мог подняться, оставляли позади. Иногда Мирослава слышала короткий вскрик, звук удара стали – и караван двигался дальше, будто ничего не произошло. Она не боялась. Смерть казалась милосердием. Лихорадка пришла на третий день. Сначала тело просто знобило, но вскоре жар стал невыносимым. Мирослава дрожала под грубой тканью, не понимая, где заканчивается сон и начинается реальность. Перед глазами постоянно вспыхивали образы: горит Лесалия, мать кричит проклятия вслед, черные всадники рушат деревню. Иногда ей казалось, что она уже умерла. Но потом кто-то грубо приподнимал ее голову, заставляя пить горькую воду, и мир снова возвращался. Кайран заметил неладное почти сразу. Сначала его внимание привлек запах. Слишком тонкий, едва уловимый под кровью, дымом и потом пленников, но верный для народа Карасахара. Омега. Он помнил, как резко изменился в лице лекарь, проверявший захваченных рабов. - Она омега, – тихо сказал старик. Кайран тогда несколько секунд молчал. Девчонка выглядела хуже умирающего щенка. Тощая и синяя от холода, с воспаленными ранами на спине и лихорадочным блеском в глазах. И именно ее, по законам Карасахара, теперь нужно было сохранить любой ценой. потому что омеги считались благословением солнца. Редкостью. Священным даром. Ни один карасахарец не посмел бы поднять руку на омегу. А эта едва дышала. - Если она умрет в дороге, Дархан с нас шкуру спустит, – мрачно бросил один из воинов. Кайран ничего не ответил. Он и сам это понимал. Поэтому впервые за весь поход пленнице дали место не на снегу у костров, в внутри закрытой повозки. Ей приносили горячую воду, заставляли пить отвары, укрывали мехами. Мирослава не понимала почему. В бреду ей казалось, что это очередное испытание богов. Иногда она просыпалась среди ночи и видела силуэт Кайрана у входа в повозку – высокий, неподвижный, с холодным взглядом хищной птицы. Тогда страх накрывал особенно сильно. Она отворачивалась к стене и шептала: - Простите...пожалуйста...это снова я виновата... Кайран не понимал ни слова. Но тон понимал прекрасно. И это начинало раздражать. Потому что пленники обычно плакали, умоляли, пытались сбежать. А эта... Искренне ждала смерти. Однажды ночью Мирослава пришла в себя достаточно, чтобы понять: кто-то касается ее спины. Она дернулась от ужаса. Перед глазами мгновенно вспыхнули розги. Но удара не последовало. Воин осторожно наносил на воспаленные шрамы густую темную мазь. Его движения были неловкими, будто он вообще не привык обращаться с кем-то бережно. Мирослава смотрела на него расширенными глазами. Почему? За что? Она ведь пленница. Ошибка. Проклятие. Воин заметил ее взгляд и что-то коротко сказал на своем языке. Она не поняла. Только сильнее сжалась, ожидая продолжения. Но мужчина просто отошел. И от этого стало страшнее. К концу пути воздух начал меняться. Холод лесов исчез. Его место заняла сухая жара. Даже сквозь лихорадку Мирослава чувствовала песок в воздухе и тяжелый запах специй. Когда она впервые увидела Карамун, ей показалось, что город горит. Белые стены ослепительно сияли под солнцем, а золотые купола резали глаза после бесконечных серых лесов Велесиана. Мирослава долго смотрела на огромную крепость в центре города. На мгновение ей почудилось, будто именно здесь живут боги. Ее везли не к спасению А к чему-то гораздо страшнее.