Forbidden fruit

Лазарет дворца не был похож ни на одно место, которое Мирослава видела раньше. Здесь пахло не сыростью и скотом, а травами, горячим маслом и благовониями. Белые каменные стены отражали солнечный свет, проникающий сквозь узкие окна, а тонкие занавеси колыхались от теплого ветра. Даже тишина здесь была другой – спокойной, не наполненной страхом. Это пугало сильнее всего. Первые дни Мирослава почти не вставала с постели. Лихорадка то отступала, то возвращалась снова, заставляя тело дрожать даже в жаре Карасахара. Лекари говорили на незнакомом языке, осторожно касались ее рук, поили горькими настоями и обрабатывали раны на спине густыми мазями. Каждый раз, когда кто-то приближался, Мирослава напрягалась. Ждала. Сейчас ударят. Но ударов не было. От этого становилось тревожно. Она плохо понимала происходящее. Почему ей дают еду? Почему приносят теплую воду? Почему не заставляют работать? Почему никто не кричит? Однажды служанка принесла ей сладкие фрукты и мягкий хлеб. Мирослава не смогла съесть все сразу. Ночью она спрятала остатки под подушкой. На случай, если завтра еды больше не будет. Когда это обнаружили, никто не наказал ее. Служанка только тихо что-то сказала и на следующий день принесла еще больше еды. Мирослава тогда долго сидела на кровати, глядя на поднос, и чувствовала странную тяжесть в груди. Это было неправильно. За заботу нужно платить. Через несколько недель ей разрешили выходить в дворцовый сад. Мирослава ходила медленно, будто боялась разрушить этот странный сон. Сады Карамуна казались чем-то невозможным: золотистые деревья, тонкие каналы с прохладной водой, черные цветы, названия которых она не знала, и белый камень, ослепляющий под солнцем. Она часто останавливалась возле воды. Смотрела на свое отражение и не узнавала. Щеки больше не были впалыми. раны затягивались. Волосы стали мягче. Омеги в Карасахаре почитались как благословение солнца. Мирослава узнала это не сразу, по отдельным словам, взглядам, осторожным жестам слуг. Здесь никто не называл ее проклятой. Никто не плевал вслед. Но она не могла в это поверить. Иногда ей казалось, что это боги просто придумали для нее новый вид наказания Именно в саду Дархан увидел ее впервые. Она сидела у воды, осторожно касаясь пальцами поверхности канала. Тонкая светлая ткань струилась по плечам, а ветер путал длинные волосы. Слишком бледная для Карасахара. Слишком тихая. Чужая. Дархан остановился в тени арки, наблюдая. Обычно омеги, попадавшие во дворец искали внимания, улыбались, заискивали, учились нравиться. Эта – нет. Когда служанка позвала ее, Мирослава вздрогнула, Дархан заметил это сразу и почему-то запомнил. *** Мирославу перевели в гарем. Роскошные комнаты, шелковые ткани, украшения, запах масел и цветов – все это давило на нее физически. Остальные омеги смотрели с плохо скрываемым любопытством, кто-то с раздражением. Она плохо учила язык, вздрагивая от громких голосов и постоянно опускала взгляд в пол. Служанки пытались объяснять правила поведения при дворе, но остро Мирослава запомнила только одно: Императору перечить нельзя, ошибка карается смертью на месте. Весть о том, что вечером Мирославу поведут к императору, разлетелась по гарему еще до заката. Она не поняла слов служанок, но уловила главное – ее к чему-то готовят. И внутри стало неожиданно спокойно. Вот и все. Наконец. С самого прибытия в Карамун Мирослава жила с ощущением отсроченного приговора. Слишком много тепла, еды и заботы казались чем-то временным, почти неправильным. Она не верила, что подобное может даваться просто так. Цена должна была прийти. И, кажется, пришла. Служанки принесли горячую воду, масла и новые одежды. Мирославу посадили на низкую скамью перед медной ванной, осторожно расплетая волосы. Девушки переговаривались между собой на карасахарском, иногда бросая на нее странные взгляды. Она сидела тихо. Почти покорно. Как тогда, перед жертвоприношением в Лесалии. Когда одна из служанок помогла ей снять тонкую рубаху, в комнате повисла тишина. Мирослава не сразу поняла почему. А потом увидела их лица. Шрамы. Тонкие и толстые. Старые и совсем светлые, пересекающие спину. Спускались по пояснице. Следы на задней стороне бедер. Будто кто-то методично ломал человека годами. Одна из девушек тихо ахнула. Другая что-то быстро произнесла, явно растерянно. Мирослава попыталась прикрыться руками, но служанка осторожно остановила ее. Без грубости. это смутило еще сильнее. В Карасахаре омеги считались благословением. Их берегли, украшали, почитали. Их тела не знали тяжелой работы, голода и наказаний. А перед ними сейчас сидела омега, чья кожа выглядела так, будто ее наказывали за само существование. Одна из старших служанок осторожно провела пальцами возле особенно грубого рубца на бедре и нахмурилась. Мирослава вздрогнула. Перед глазами сразу вспыхнуло воспоминание. - Выше, – холодно говорила мать. Маленькая Мирослава дрожащими руками поднимала юбку, открывая ноги. - Боги должны видеть твой стыд. Первый удар всегда обжигал сильнее остальных. После пятого ноги начинали дрожать. После десятого она уже плохо стояла. Но мать никогда не позволяла опустить ткань раньше времени. - Омега должна помнить свое место. Свист. Удар. Свист. Удар. Иногда Мирослава падала на колени, но ее снова поднимали за волосы. «Это ради твоего очищения.» Она так часто слышала эти слова, что начала верить. Голос одной из служанок вырвал ее из воспоминаний. Мирослава резко втянула воздух, только сейчас понимая, что вся сжалась. Женщины переглядывались. В их глазах было что-то странное. Не отвращение и не страх. Ужас. Будто они не могли представить, что кто-то вообще способен подобное сделать. Мирославе нанесли на кожу ароматное масло, осторожно расчесали волосы и одели в светлые шелка Карасахара – слишком мягкие, слишком дорогие, слишком легкие. Она чувствовала себя чужой внутри этой красоты. Как грязное пятно. Служанки объясняли правила. Не смотреть долго в глаза. Не говорить без разрешения. Не спорить. Не злить. Мирослава не слушала. Она думала только об одном, что сегодня все закончится. Когда ее повели по ночным коридорам дворца, сердце билось удивительно ровно. Страха почти не осталось. Только усталость. Наверное, именно так чувствуют себя жертвенные животные перед алтарем. Чем дальше они шли, тем сильнее Мирослава сомневалась. Не было какого-то храма, капища или места для обряда. Белый камень стен сменился черным мрамором, факелов стало меньше, а стражи – больше. Воздух пах не дымом и кровью, а тяжелыми благовониями и жаром ночного дворца. Она растерялась. Куда ее ведут? Служанки остановились перед высокими дверями, украшенными золотом. Одна из них тихо произнесла: - Дархан. Мирослава поняла, что жертвоприношения не будет. Когда двери открылись ее ввели внутрь и оставили одну. Дархан сидел у низкого стола, просматривая свитки. Черные одежды сливались с полумраком комнаты, а золотые украшения тускло мерцали в свете ламп. Он поднял взгляд. Черные глаза остановились на ней спокойно и тяжело. Мирослава тут же опустила голову. Тишина затягивалась. Дархан что-то сказал на карасахарском. Она не поняла. Пальцы начали дрожать. - Подойди, – повторил он медленнее. Мирослава сделала несколько осторожных шагов. Слишком медленно. Дархан раздраженно выдохнул и поднялся. Высокий, тяжелый, пугающе спокойный – рядом с ним она вдруг снова почувствовала себя той девочкой на снегу перед капищем. Он остановился прямо перед ней. Что-то спросил. От волнения она снова не поняла. Молчание. Раздражение в его взгляде стало заметнее. Дархан резко поднял руку – всего лишь взять ее за подбородок и заставить поднять лицо. Мирослава даже не успела подумать. тело среагировало раньше разума. Она зажмурилась, вскинула руки, закрывая голову, и вся сжалась в ожидании удара. Будто это было привычно. Будто она делала так сотни раз. Комната замерла. Дархан застыл. Его ладонь так и осталась в воздухе. Мирослава дрожала, не смея пошевелиться. Сердце колотилось так громко, что заглушало мысли. Сейчас ударит. Но ничего не происходило. Прошла секунда. Другая. Она осторожно открыла глаза. В его взгляде было что-то странное. Не злость и не жалость. Что-то гораздо хуже. Словно она показала ему отражение, которое он ненавидел. Его лицо резко похолодело. Дархан опустил руку и отошел на шаг. - Вон, – коротко бросил он. Мирослава вздрогнула. Она не знала этого слова, но тон поняла сразу. Ошибка. Она снова все испортила. Быстро поклонившись, Мирослава почти выбежала из покоев, чувствуя, как внутри все холодеет от ужаса. А Дархан еще долго стоял посреди комнаты, глядя на собственную руку. И впервые за много лет не мог избавиться от мысли о том, как она легко поверила, что он собирается ее ударить. *** Дархан прогнал ее коротко и резко. Слишком быстро, даже для него самого. Двери покоев закрылись за ее спиной, и в коридоре еще несколько секунд висела странная пауза, будто сам дворец не понял, что именно произошло. В гареме новости разносились быстрее порывов ветра. Омеги уже знали о ее визите. Сначала был шепот за тканями: - Ее прогнали. - Не понравилась. Потом – тихие смешки. И наконец – открытая насмешка. - Наверное, даже император не захотел такую грязную лесную девку, – бросила одна из них, лениво поправляя украшение в волосах. Мирослава не отвечала. Она почти и не понимала, что говорят. Но тон понимала идеально. И этого было достаточно. Она снова стала тем, чем привыкла быть всю жизнь: лишней. Она подолгу сидела в саду. Одна. Белые камни дорожек нагревались от солнца, вода в каналах текла спокойно, будто ничего в мире не происходило. Мирослава сидела у края фонтана, обхватив колени руками. Ее не наказали. И это было хуже всего. Она прокручивала в голове каждую секунду. «Я расстроила его.» Мысль пришла автоматически, как всегда. «Я снова сделала плохо. Меня надо было наказать.» *** Дархан той ночью никак не мог уснуть, а потом сон пришел резко – как падение в воду. И сразу стал чужим. Он снова был ребенком. Слишком маленьким, чтобы понимать, но уже достаточно взрослым, чтобы помнить. Тронный зал был темнее, чем обычно. Не тот, что при свете факелов – другой. Глухой, закрытый, будто стены сами дышали. И там была она. Его мать. На полу. Не как императрица. а как сломанная вещь. Отец стоял над ней. Высокий, спокойный. Дархан не видел лица четко – только силуэт, тяжелую фигуру и движение руки. Удар. Методичный. Как будто он не человека бил – а исправлял. Мать пыталась закрыться. Сначала руками. Потом уже просто дрожала, сворачиваясь в себя. - Ты должна быть благодарна, – голос отца звучал ровно, почти скучающе. Снова удар. Ткань платья рвалась. Мать не кричала сразу. Сначала только хрипела, будто ей не разрешали издавать ни звука. Потом – сорвался крик. Короткий. Дархан стоял в углу. Маленький и невидимый. Он не мог пошевелиться. Отец даже не смотрел на него. Будто он уже не человек, а часть мебели в комнате. - Смотри, – сказал отец вдруг. Он поднял мать за волосы. Ее лицо было бледным, мокрым и разбитым. Глаза нашли Дархана. И в этих глазах не было надежды на спасение. Следующий удар он уже видел отчетливо. Дархан наконец закричал – но звук утонул в стенах, будто его никогда не существовало. Он проснулся слишком резко. Рука дернулась к кинжалу, дыхание было рваным, тяжелым. Тело ощущало сон как реальность. Несколько минут он просто сидел в темноте, не двигаясь. Потом поднялся. Лицо было каменным, но внутри все уже горело.