Forbidden fruit

В гареме Мирославу нашли не сразу. Она все еще сидела в саду. Слишком незаметная, словно пыталась не занимать места в мире. Когда к ней подошли стражники, она сразу все поняла. Потом медленно встала. Не сопротивлялась и не убегала. Только опустила взгляд. она его расстроила, значит будут последствия, ведь ее предупреждали. Коридоры дворца вели к покоям Дархана слишком ровно, слишком спокойно. Мирослава шла между стражниками. Руки дрожали, но она старалась держать их сложенными перед собой. Так было правильно. За ошибки всегда следует наказание – просто она пока не знала какое. Но оно должно было быть. Иначе ничего не имело смысл. Двери покоев открылись без звука. Ее не толкнули внутрь – просто остановились за спиной, и тишина стала плотной, почти ощутимой. Он был там. Мирослава опустилась на колени сразу, как вошла – мама говорила так нужно просить прощения. Не поднимать головы. Тишина. Дархан молчал и от этого становилось хуже. Мирослава чувствовала взгляд на себе, тяжелый, как лезвие, которое еще не решило резать или нет. Она судорожно вдохнула. - Я расстроила... – она искала слово, – вас. - Встань, – произнес он холодно. Пальцы сжались сильнее и она повиновалась. - Накажите. Слово вышло почти шепотом, но в нем не было сомнения. Только усталое принятие. Так должно быть. Дархан медленно поднялся из-за стола. Шаги его были почти неслышны, но каждый приближающийся звук отдавался в ее теле напряжением. Он остановился рядом. Недопустимо близко. Что-то сказал. Слишком быстро. Глаза сами собой начали искать хоть что-то, за что можно зацепиться взглядом, чтобы не думать ни о чем. И тогда она увидела вазу у окна. Живые цветы. Белые. Жасмин. Мирослава не знала названия, но запах почувствовала сразу – тонкий, почти чужой среди тяжелого воздуха дворца. Она протянула руку. Неосознанно. Словно хотела просто убедиться, что это настоящее, а не очередная иллюзия этого странного места. Пальца коснулись лепестков. Один маленький цветок сорвался. Невинный жест. И в тот же миг воздух в комнате изменился. Не резко – но ощутимо. Как будто температура упала. Мирослава замерзла. Она не поняла, что сделала. Только увидела, как взгляд Дархана изменился. Он смотрел на цветок в ее руке так, будто это было нечто лишнее в мире. - Простите, – выдохнула она и сразу опустила голову ниже, сжимая цветок так, будто хотела вернуть его обратно. – Я не хотела. Голос сорвался. Дархан сделал шаг ближе. Его рука резко схватила ее тонкое запястье. Не больно. Он вырвал цветок из ее пальцев. Дархан смотрел на жасмин в своей руке. Потом его пальцы сжались. Цветок смялся бесшумно. Он заговорил – резко, холодно, на своем языке. Охрана за дверью сразу напряглась. А она ждала. Удара, боли, привычного конца. Вместо этого Дархан резко отступил, словно сам себе что-то запретил. - Увести, – коротко бросил он. Снова прогоняет. Мирослава медленно подошла к двери. Сердце стучало уже не так ровно. Она снова ошиблась. Когда ее выводили, она решилась обернуться. Дархан еще долго стоял у окна. Смятый жасмин лежал в его ладони. И запах – слишком ненужный – оставался в комнате дольше, чем должен был. *** Конюшни дворца жили совсем иначе. Там не было тяжелых духов, сладких улыбок и взглядов, от которых хотелось исчезнуть. Воздух пах сеном, кожей, песком и животным теплом. Громко били копыта и фыркали жеребцы. Все было настоящим. Работа оказалась тяжелой. Мирослава таскала воду, чистила стойла, перебирала солому, мыла кормушки и расчесывала лошадей до боли в руках. Жара Карасахара делала все хуже – к полудню одежда прилипала к телу, волосы намокали от пота, а ладони покрывались новыми ссадинами. Но она не жаловалась. После Лесалии это казалось почти нормальной жизнью. Главный конюх сначала смотрел на нее с недоверием. Омеги в Карасахаре не работали. Тем более – так. Он ожидал слез, истерик, жалоб. Но странная светловолосая девушка молча делала все, что ей говорили. И даже больше. А потом и лошади начали тянуться к ней. Первым был старый серый жеребец с тяжелым характером. Он кусал слуг, не подпускал чужих и однажды едва не сломал руку молодому конюху. Мирослава подошла к нему без страха. Она просто сидела возле стойла, тихо перебирая сено и что-то шепча на своем языке. Жеребец долго наблюдал за ней темными глазами, а потом вдруг спокойно ткнулся мордой ей в плечо. После этого другие кони тоже перестали от нее шарахаться. Мирослава разговаривала с ними. Тихо, почти неслышно. Она рассказывала о лесах Велесиана, о снеге. Говорила о том, как страшно жить среди чужих людей, как она все делает неправильно. Лошади слушали молча. И рядом с ними ей становилось легче дышать. Гарем не оставлял ее в покое. Стоило ей вернуться вечером, как начинались насмешливые взгляды, превращаясь со временем в брезгливые. - От нее пахнет навозом. - Как можно пускать ее обратно, пусть спит с лошадями. - Она на служанку больше походит, чем на наложницу. Иногда кто-то демонстративно прикрывал нос тканью, когда она проходила мимо. Однажды одна из омег специально толкнула ее плечом возле купальни. - Осторожнее, деревенщина. Здесь не хлев. Смех прозвучал тихо, Мирослава сжалась так, будто ее ударили. После этого дня она начала возвращаться поздно. Ждала, пока остальные уснут. Подолгу оставалась в конюшнях после работы – сидела возле стойл, перебирала гриву серого жеребца или просто слушала его дыхание. А потом шла в купальни. Горячая вода обжигала кожу. Мирослава терла руки жесткой тканью снова и снова, пока кожа не начинала краснеть. Шея, плечи, запястья. Она мыла волосы по несколько раз подряд, ее пальцы дрожали от усталости. Ей казалось, что запах конюшен въелся в кожу. Что остальные правы, и от нее действительно воняет. Иногда она сидела на мокром мраморе возле бассейна, обняв колени и пытаясь отдышаться. Глаза слипались от усталости. А вставать нужно было до рассвета, чтобы уйти раньше остальных, чтобы никто не видел. С каждым днем Мирослава становилась тише. Под глазами залегли темные тени. Руки огрубели. Она перестала есть – сил не хватало даже на это. И если вечером ей говорили: - Сегодня можешь идти отдыхать раньше. Она неизменно качала головой. И возвращалась к лошадям. Потому что только там никто не смотрел на нее так, будто она грязь. *** С наступлением вечера столица вспыхнула тысячами огней. Белые улицы украсили золотыми тканями, в воздухе смешались запахи жареного мяса, сладкого вина, благовоний и раскаленного камня. Музыканты играли на площадях, торговцы выкрикивали цены даже глубокой ночью, а дворец сиял так ярко, будто внутри действительно держали плененное солнце. Для Карасахара это была ночь жизни. Для Мирославы – еще один день, который нужно пережить. К вечеру руки дрожали от усталости. С самого рассвета она провела в конюшнях: таскала воду, меняла подстилки, помогала с норовистым молодым жеребцом, который едва не выбил плечо одному из конюхов. Ладони саднило от веревок, спина горела тупой болью, а под ребрами неприятно тянуло от голода – поесть она снова не успела. Когда за ней пришли служанки из гарема, Мирослава сначала решила, что что-то случилось. - Быстрее, – раздраженно бросила одна из них. – Из-за тебя все задерживается. Ее насильно увели из конюшен. Запах сена и лошадиного тепла еще оставался на коже. Мирослава начала паниковать сразу. В купальне она терла кожу так сильно, что казалось сейчас проступит кровь. Снова и снова смывала с себя запах конюшен, пока одна из служанок раздраженно не отобрала ткань. - Хватит. Но Мирославе казалось – недостаточно. Она все еще чувствовала запах навоза. Слышала смешки от гарема. Когда ее начали переодевать для праздника, омеги даже не пытались скрывать раздражение. - Почему вообще она? - Император, видимо, более милосерден, чем мы думали. - Смотри, как трясется. Мирослава действительно дрожала, от усталости, страха и того, что снова придется быть среди людей. Ей надели светлые одежды – тонкие, струящиеся, почти невесомые. Лицо скрыли длинной полупрозрачной вуалью. И это неожиданно стало единственным, что немного успокаивало. *** Праздничный зал дворца тонул в золоте и огне. Музыка текла мягко, смешиваясь с голосами знати и звоном кубков. Дархан сидел на возвышении среди советников и приближенных, лениво наблюдая за происходящим. Он ненавидел подобные вечера. Черные одежды делали его почти частью ночи, только золото на пальцах ловило свет факелов. Рядом сидел Кайран. - У тебя такой вид, будто тебя на казнь привели. - Меня и привели. - Хотя бы сегодня, постарайся никого не убить. Дархан только усмехнулся краем губ. Музыка сменилась – более медленная, тягучая. На площадку начали выходить омеги гарема. Легкие ткани, открытые руки, золото на щиколотках. Красивые и уверенные, обученные с детства нравиться взгляду. Золото на их телах сверкало в свете факелов, улыбки были выверенными, движения – плавными и соблазняющими. Дархан смотрел равнодушно, пока не появилась последняя фигура. Светлая ткань струилась по тонким плечам. Он узнал ее мгновенно и сразу нахмурился. Что-то было не так, он заметил это даже издалека. Слишком медленные шаги, опущенная голова. Под тканью скрывалась не грация омеги, а измождение человека, который держится из последних сил. Кайран тоже заметил. - Она едва стоит, – тихо сказал он. Дархан не ответил. Мирослава замерла посреди площадки, она хотела исчезнуть. Несколько секунд она вообще не двигалась. Дархан видел, как дрожат ее пальцы. Музыка изменилась – Мирослава наконец сделала первый шаг. Неловко, напугано. Она не умела танцевать так, как остальные. Не умела улыбаться глазами, не умела заигрывать движением бедер, не умела превращать танец в искусство соблазна. Но было в этом что-то другое. Более живое. Она двигалась осторожно, тело чувствовало боль лучше, чем музыку. Руки поднимались медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление. Мирослава продолжала, несмотря на усталость и боль. Дархан поймал себя на том, что больше не слышит голосов вокруг. Только звон украшений на ее щиколотках. И собственное раздражающе тяжелое дыхание. В какой-то момент Мирослава резко повернулась – слишком быстро для своего ослабленного тела. Мир качнулся и она едва удержалась на ногах. Дархан резко подался вперед раньше, чем успел подумать. И именно в этот момент дрогнула ее вуаль. Всего на секунду. Усталые светлые глаза на бледном лице. Внутри Дархана что-то сжалось с такой силой, что стало почти физически больно. Не жалость, а ярость. Холодная и тяжелая. Он слишком хорошо видел людей на грани истощения. Кайран рядом напрягся, заметив, как изменилось лицо повелителя. В другом конце зала человек в золотых одеждах тихо замер, не донеся кубок до губ. Торговец диковинками из Сахири прибыл в Карамун только утром. Рами. Так он представился при дворе. Высокий, с бронзовой кожей, янтарными глазами и мягкой улыбкой человека, который привык нравиться всем. На его пальцах сверкали перстни с редкими камнями, захороненными в пустыне, а голос был тягучим, как раскаленный мед под солнцем барханов. Никто не знал, что на самом деле под именем обаятельного торговца скрывается Саирен – владыка земель Сахири. Сын солнца. Золотой змей пустыни. Он прибыл в Карамун не ради праздника, а ради разведки. Наблюдение за Дарханом и его двором. Саирен хотел увидеть Клинок Заката своими глазами, понять, насколько опасен император Карасахара, прежде чем решать судьбу будущего союза между странами. И до этого момента вечер казался ему скучным. Пока не появилась она. Чистая фигура среди золота и огня. Слишком хрупкая красота для этих земель. Он заметил то, как она осторожно двигалась, будто заранее ждала боли. Именно это заставило сердце внутри него болезненно остановиться. Она не танцевала для зала, чтобы понравиться кому-то. Она просто пыталась удержаться на ногах – и все равно была прекраснее всех вокруг. Когда вуаль приподнялась, Саирен увидел ее лицо. Серые глаза, мазанувшие по нему. В груди стало тесно. Не желание, не привычный интерес. Что-то намного глубже. Словно он искал что-то всю жизнь – сам не понимая этого – и внезапно нашел. Саирен медленно опустил кубок, не отрывая взгляда от девушки. Мир вокруг отдалился. Музыка, разговоры, смех – все стало неважным. Он не понимал, почему сердце вдруг бьется так тяжело. Почему хочется подняться и подойти ближе. Почему мысль о том, что она принадлежит этому дворцу, вызывает внутри болезненное раздражение. «Кто ты?...» Впервые за свою жизнь Саирен почувствовал себя не правителем, не дипломатом и не хищником пустыни. Просто человеком, которого судьба ударила слишком неожиданно. *** Налин сидела ниже трона Дархана, как и всегда во время праздников. Она была красивой настолько, что люди невольно оборачивались ей вслед: смуглая кожа, длинные черные волосы, уложенные тяжелыми волнами, тонкое лицо с острыми скулами и темные глаза, подведенные золотом. На ее шее и руках сверкали драгоценности, подаренные правителем, а шелка цвета граната подчеркивали каждый плавный изгиб тела. Налин привыкла быть самой желанной в гареме. Привыкла к взглядам и зависти. К тому, что Дархан выделяет именно ее среди остальных. Да, он не был ласковым человеком. Не был нежным. Но рядом с ним Налин чувствовала себя особенной. И потому она первой заметила перемену. Взгляд Дархана. Сначала – просто внимательный. Потом слишком неподвижный, опасно сосредоточенный. Он смотрел на Мирославу так, как никогда не смотрел ни на одну омегу в этом зале. И Налин почувствовала, как внутри начинает подниматься что-то липкое и злое. Когда Мирослава пошатнулась во время переворота, Дархан едва заметно подался вперед. Инстинктивно и неосознанно. Налин увидела и этого оказалось достаточно. Пальцы болезненно сжали край кубка, золотое кольцо впилось в кожу.Она перевела взгляд на светлую фигуру в центре зала – и впервые за долгое время почувствовала настоящий страх. Не из-за красоты Мирославы. Нет. Красивых омег во дворце хватало. Но эта... Дархан смотрел так, казалось, забывал дышать. Налин слишком хорошо понимала, чем это может закончиться. Музыка стихла медленно. Танец закончился, но напряжение осталось – тонкое, почти невидимое, как натянутая струна. Мирослава остановилась. Дыхание сбилось. Под слоями ткани ей становилось душно, перед глазами все плыло от усталости и жара факелов. Она едва понимала, что происходит вокруг. Только чувствовала взгляды. Когда она уже собиралась уйти вместе с остальными омегами, над залом прозвучал голос Дархана: - Останься. Тишина ударила мгновенно. Мирослава замерла. Налин медленно повернула голову к трону. Даже Кайран бросил на правителя быстрый взгляд. Дархан сидел неподвижно, опираясь локтем на подлокотник трона. Лицо – спокойное, холодное, словно ничего особенного не произошло. Только черные глаза оставались прикованы к Мирославе. - Подойдешь позже, – произнес он. Она уловила смысл сказанного не сразу, поняла по его взгляду. Внутри похолодело. *** Когда праздник закончился, Мирославу отвели в покои Дархана. Она шла за молчаливыми слугами, как на казнь. Сердце билось глухо и тяжело. Голос матери вторил: «За ошибки всегда платят.» Комната встретила полумраком и уже знакомым запахом раскаленного сандала. Дархан стоял у окна. Без тяжелой церемониальной накидки он казался еще выше и опаснее. Черные волосы спадали на лицо, золотые украшения поблескивали в мягком свете ламп. Мирослава опустила глаза в пол. - Подними голову, – устало произнес он. Она подчинилась, пряча взгляд на чем угодно, лишь бы не смотреть на него. Тишина затянулась. Дархан смотрел на нее слишком долго. На бледное лицо и круги под глазами. На тонкие запястья. И снова чувствовал внутри это раздражающее, чужеродное ощущение. Не жалость. Нет. Что-то хуже. Потребность – позаботиться. Эта мысль вызвала злость. Дархан никогда ни о ком не заботился. Его мир строился на власти, страхе и крови. Люди либо подчинялись, либо умирали. Даже Кайран, самый близкий ему человек, никогда не получал от него мягкости. А теперь он смотрел на истощенную девчонку из северной деревни – и не мог перестать замечать, как дрожат ее руки. Это было неправильно. - Сядь, – коротко приказал он. Мирослава медленно опустилась на край подушек, ожидая подвоха. Дархан вызвал слугу. На низком столе почти сразу появилась еда. Теплый хлеб, мясо, фрукты и ароматный чай. Мирослава растерянно замерла. Не понимала. Дархан заметил это и раздраженно выдохнул: - Ешь. Она вздрогнула от тона и поспешно потянулась к еде. Сначала осторожно сделала первый укус, потом быстрее. Слишком быстро, словно боялась, что сейчас все отнимут. Дархан молча наблюдал. И чем дольше он смотрел, тем сильнее внутри поднималась темная ярость. Потому что человек не должен есть так, словно выживает. Когда Мирослава начала клевать носом прямо сидя за столом, он понял, насколько она измотана. - Ложись в кровать и спи. Она резко подняла взгляд. Впервые за вечер посмотрела прямо в глаза. Недоверчиво и испуганно. Дархан отвел взгляд первым. - Просто спи. Мирослава не помнила, как уснула. Только тепло и мягкость постели. И отсутствие страха впервые за долгое время. Дархан не спал. Сидел в темноте у окна с кубком давно остывшего вина и пытался понять самого себя. За спиной тихо дышала Мирослава. Этого звука почему-то оказалось достаточно, чтобы сон окончательно исчез. В какой-то момент он вдруг понял, что чувствует ее запах. Очень слабый запах жасмина и чего-то еще. Теплого и тягучего – потом понял – мед. Дархан нахмурился. Раньше он не обращал внимания на запахи омег. Для него они всегда были частью дворца, не более. Этот же раздражал. Оставался в мыслях. Он закрыл глаза и впервые за долгое время почувствовал себя по-настоящему чужим самому себе. Потому что вместо желания обладать или выгнать ее как можно дальше ему хотелось убедиться, что этой ночью она хотя бы нормально поспит. Он не боялся ничего, но эти мысли его пугали как никогда. *** Утром гарем встретил Мирославу тяжелой и натянутой тишиной. Она вошла внутрь медленно, затягивая за собой шлейф сандала из покоев Дархана. Омеги смотрели на нее так, словно перед ними стоял призрак. Налин сидела среди остальных в темно-красных шелках, лениво перебирая украшение на запястье. Но глаза были ледяными. - Смотрите, – протянула она. – Вернулась. Смешки позвучали негромко. Мирослава опустила голову. Именно с этого дня все стало по-настоящему плохо. Теперь издевательства не были исподтишка, их не скрывали. Мирославе начали отдавать приказы, которые омеги никогда не выполняли. Мыть полы или таскать тяжелые кувшины. Чистить купальни после всех остальных. Если не успевала – обвиняли в лени. Молчала – называли высокомерной. Налин действовала осторожно. Так, чтобы никто не мог обвинить ее напрямую. Но гарем прекрасно понимал, кто именно задает тон. Однажды в чай Мирославы подлили слишком крепкую мятную настойку. К вечеру ее тошнило так сильно, что она едва стояла на ногах. - Какая слабая, – насмешливо бросила одна из омег. – Может ты не привыкла есть нормальную еду и пора обратно переходить на помои? Мирослава ничего не ответила, только убрала чашку. В другой раз ей подбросили разбитое украшение Налин. Служанки устроили шум. Мирославу обвинили в воровстве. Она даже не пыталась оправдываться, все равно никто не поверит, если толпа уже определила виновного. Она стояла, сжав пальцами ткань юбки. Налин наблюдала за этим с мягкой, почти сочувствующей улыбкой. Сегодня на ней были темно-вишневые шелка, подчеркивающие смуглую кожу, а длинные черные волосы волнами ниспадали до поясницы. Красивая. Идеальная. Рядом с ней Мирослава чувствовала себя особенно жалкой. - Может, она просто хотела надеть хоть раз что-то красивое? – усмехнулась омега в стороне. Смешки прокатились по комнате. И именно в этот момент двери резко открылись. - Как же вы шумите. Голос прозвучал лениво, но в комнате сразу стало тише. Элар вошел неспешно, словно не замечая напряжения вокруг. В отличие от Дархана, в нем почти не было той давящей тяжести, от которой хотелось опустить голову. Он двигался легко, мягко, и даже роскошные одежды цвета темного золота не делали его пугающим. Омега. Это почувствовалось сразу. Не только по тонкому сладковатому запаху пряностей, но и по тому, как осторожно рядом с ним себя вели альфы-стражники. В Карасахаре омег почитали, но Элар был особенным даже среди них – младший брат правителя, кровь правящей семьи. Его длинные черные волосы были частично собраны золотыми кольцами, открывая красивое лицо с мягкими чертами. Только глаза – слишком внимательные и умные – напоминали о родстве с Дарханом. - Что здесь происходит? – спросил он, оглядывая комнату. Налин тут же сменила выражение лица на более нежное. - Ничего серьезного, Элар. Просто одна омега... - Я не тебя спрашивал. Голос прозвучал мягко, но Налин сразу замолчала. Элар подошел ближе и поднял разбитое украшение. - Это твое? – спросил он у Мирославы. Она медленно покачала головой. Элар несколько секунд смотрел на нее. На бледное лицо и уставшие глаза. Опустил глаза на руки, покрытые мелкими царапинами после работы. И что-то в его взгляде изменилось. Он тоже был омегой и слишком хорошо видел вещи, которые другие предпочитали не замечать. Страх. Постоянное ожидание удара. Привычку занимать как можно меньше места. Это невозможно было сыграть. - Тогда, наверное, кто-то просто решил устроить представление, – легко сказал Элар, откладывая украшение на стол. Налин заметно напряглась, а Мирослава растерянно смотрела на него, не понимаю, почему он ее не обвиняет. *** Элар начал появляться рядом все чаще после инцидента с украшением. Иногда просто садился неподалеку, пока остальные омеги занимались вышивкой или разговорами. Иногда приносил сладости или фрукты, лениво рассказывая что-то о Карамуне, пока Мирослава пыталась понять новые слова, которых еще не изучала. Он не смотрел на нее как на вещь. Ничего не требовал. А она не пыталась понравиться. - Ты опять не ела нормально, – однажды недовольно заметил Элар, пододвигая к ней тарелку с фруктами. Мирослава растерялась. - Можно... я потом. - Нет, нельзя,- он сказал это неожиданно твердо и тут же смягчился. - Если будешь падать в обмороки, Кайран начнет ворчать, а я этого не переживу. Она неуверенно взяла кусочек сладкого фрукта, а Элар довольно улыбнулся, будто это была маленькая победа. Рядом с ним гарем затихал. Никто не смел открыто издеваться над Мирославой в присутствии брата правителя. Потому что Элар, несмотря на мягкость, оставался членом правящей семьи. И омегой, которого Дархан защищал с почти звериной жестокостью. Но стоило ему исчезнуть... Все начиналось снова.