Обмани меня, если веришь в сказки.

После всего, что вскрылось из-за Королев Тьмы, Сторибрук несколько дней жил так, будто город упрямо пытался притвориться обычным. Закусочная открывалась вовремя, Бабушка Лукас ругалась на Лероя за грязные ботинки, Руби носилась между столиками, Генри снова таскал с собой книгу сказок, а Реджина держалась с такой ровной спиной, что Эмма и без всяких микровыражений понимала: мэр держится на злости, упрямстве и привычке не падать на людях. После Ингрид, Малефисенты, Урсулы, Круэллы и правды о поступке Белоснежки с Прекрасным красивое деление на героев и злодеев окончательно треснуло. В Сторибруке слишком многие успели сделать ужасное из любви, страха или желания всё исправить. И это было опаснее любой сказочной легенды, потому что оправдание почти всегда звучало убедительно. … Свон больше не верила в финалы без цены. Booth Group когда-то научила её простой вещи: люди чаще всего лгут не от злобы, а потому что боятся потерять то, что ещё можно удержать. В этом городе правило работало почти безошибочно. Белоснежка и Прекрасный молчали из страха за дочь. Голд цеплялся за власть, потому что слабость казалась ему хуже смерти. Миллс когда-то построила целую жизнь на контроле, потому что не умела иначе сохранить любовь. А сама Эмма всё чаще ловила себя на том, что тоже молчит не потому, что нечего сказать, а потому что стоит открыть рот — и наружу выйдет слишком много. Крюк замечал это первым. Разумеется, замечал. Пират мог сколько угодно прятаться за ленивой улыбкой, колкостями и видом человека, которому всё на свете кажется забавным, но за ней он следил иначе. Не как за приключением. Не как за женщиной, которую можно обаять. Как человек, который уже слышал треск дерева за секунду до кораблекрушения.

***

В тот вечер Эмма сидела на ступенях участка с бумажным стаканом какао. Корица осела на крышке, напиток давно остыл, но выбросить его рука не поднималась. Внутри на столе лежали отчёты, которые шериф пыталась разобрать уже два часа: выбитое окно, спор из-за повреждённой витрины, жалоба от Лероя, требовавшего компенсацию за «моральный ущерб гномьей бригады». Нормальная бумажная чепуха после магического безумия. Именно поэтому сосредоточиться не получалось. — Если ты собираешься прожечь дырку в стакане, — сказал Крюк, поднимаясь по ступеням, — предупреждай. Я не захватил запасное какао. — Очень смешно. — Я старался. — Вот в этом и проблема. Капитан сел рядом, не спрашивая разрешения. Раньше это вывело бы её из себя. Теперь раздражало меньше, чем должно было. — Тяжёлый день? — У нас это вообще считается вопросом? — Справедливо. Он помолчал и протянул ей маленький свёрток. Свон посмотрела с подозрением. — Что это? — Пончик. — Опять? — Ты пьёшь остывшее какао и делаешь вид, что не собираешься взвалить на себя весь город. Я приношу еду и изображаю полезность. — Ужасно изображаешь. — Зато выгляжу при этом превосходно. Она фыркнула, но свёрток взяла. — Не обольщайся. — Поздно, душа моя. — Крюк. — Да, да. Не называй тебя так, не улыбайся так, не сиди слишком близко и желательно вообще не дыши рядом, когда ты в плохом настроении. — Видишь, можешь же всё понимать. — Понимать и слушаться — разные вещи. Эмма отломила кусок пончика и всё-таки съела. Сладкое казалось почти неприличным на фоне тревоги, сидевшей под рёбрами. Моряк не стал спрашивать сразу. Просто сидел рядом, глядя на тёмную улицу, и это молчание почему-то помогало лучше, чем его шуточки. — Что-то идёт, — сказала она наконец. — В этом городе всегда что-то идёт. — Не так. Он повернул голову. — Ты это чувствуешь? — Вижу. В людях. В Реджине. В Голде. В родителях. Все будто ждут, кого следующая беда выберет. — А ты уже решила, что это будешь ты. — Я этого не говорила. — Нет. У тебя лицо сказало. Свон резко посмотрела на него. — Осторожнее. Это моя работа. — Считай, что я учусь у лучшей. Ответить она не успела. Дверь участка распахнулась, и на улицу выбежал Генри — с книгой под мышкой, бледный и слишком взволнованный даже для мальчика, привыкшего к катастрофам. — Мам! Эмма поднялась раньше, чем успела подумать. — Что случилось? — У Ученика. Быстро. Там мама, Голд, все… и эта тьма. Она вырвалась. Слова хватило, чтобы холод прошёл по позвоночнику. Не кинжал. Не очередная сделка в лавке. Тьма. Та самая, которую пытались вытащить из Голда, чтобы не дать ей окончательно сожрать его сердце. … Старый дом Ученика встретил их запахом пыли, трав и магии, от которой звенело в зубах. В комнате уже были Белоснежка, Дэвид, Реджина, Робин, Бэлль и сам Голд — непривычно слабый, бледный, почти пустой без привычной тёмной силы. Ученик лежал на полу, тяжело дыша, а над ним клубился чёрный дым. Не просто дым — живая, голодная масса, которая двигалась так, будто искала лицо, кожу, сердце, куда можно войти. — Что произошло? — резко спросила Свон. Бэлль, стоявшая рядом с Голдом, сжала руки. — Он вытащил тьму из Румпеля. Почти получилось, но она… она не исчезла. Ученик с трудом поднял голову. — Тьму нельзя уничтожить так просто. Её можно только заключить. Держите её… подальше от сердец, в которых есть место для неё. Мэр поняла раньше остальных. Эмма увидела это по лицу: микродвижение у рта, резкая пустота во взгляде, тело, которое уже готовилось принять удар. — Нет, — сказала шериф. Реджина даже не посмотрела на неё. — Сейчас не время спорить, мисс Свон. — Именно время. Ты не станешь сосудом для этого. — А кто станет? Белоснежка? Прекрасный? Мальчик? — Не начинай. — Я уже была злодейкой. По крайней мере, никто не удивится. Генри шагнул к ней. — Мам, пожалуйста. Миллс посмотрела на сына, и маска дрогнула. Только на секунду. — Я не позволю этому добраться до тебя. — А я не позволю тебе умереть! Голд хрипло сказал: — Она права в одном. Тьма ищет того, кто сможет удержать её. И чем дольше мы медлим, тем меньше у нас выбора. Крюк сжал челюсть. — Когда ты говоришь про выбор, крокодил, обычно кто-то его лишается. — Как наблюдательно, Крюк. Белоснежка шагнула ближе к Реджине. — Мы найдём другой способ. — Вы всегда находите другой способ, — горько сказала бывшая королева. — Просто обычно после того, как кто-то уже заплатил. Дэвид резко выдохнул. — Не надо. — А что? Разве не так? Когда нужно было защитить вашу дочь от тьмы, вы нашли чужого ребёнка. Когда нужно было верить, что я могу быть другой, половина города ждала, когда я сорвусь. Так не делайте вид, будто я не подходящая кандидатура. — Ты хочешь наказать себя, — сказала Эмма. Миллс наконец повернулась к ней. — Не лезь ко мне в голову. — Тогда не делай вид, что это только жертва. Ты думаешь, если возьмёшь всё на себя, счёт закроется. — А разве нет? — Нет. — Очень убедительно. Чёрная масса ударила в стены, и дом содрогнулся. Генри отшатнулся. Робин прикрыл его собой, а тьма, будто почуяв страх и вину, потянулась к Реджине. Мэр не отступила. Напротив — расправила плечи и подняла подбородок, как перед казнью. — Мам! — крикнул Генри. Эмма увидела всё сразу: ужас сына, напряжение на лице Робина, слёзы в глазах Белоснежки, мёртвенно-бледного Голда и Реджину, которая снова решила, что если станет монстром первой, то спасёт остальных. И в этом было слишком много знакомого. Слишком много боли, которую Свон всю жизнь пыталась обогнать. — Нет, — сказала она тихо. Крюк повернулся к ней. — Свон? Но она уже шагнула вперёд. Не к кинжалу. Не к столу. Прямо в чёрный дым. — Эмма! — голос капитана сорвался первым. Тьма рванулась к Реджине, но Свон встала между ними. Удар пришёл в грудь. Не как холод Ингрид. Не как свет снятого проклятия. Это было иначе: густое, горячее и ледяное одновременно, будто в тело влили ночь, полную чужих голосов. Мир исчез. Остались боль, шёпот и ощущение, что кто-то внутри улыбнулся её губами. Она упала на колени. Генри закричал. Белоснежка бросилась к дочери, но Дэвид успел удержать жену: вокруг Эммы уже поднимался чёрный вихрь. — Эмма! — Крюк рванулся вперёд. — Не подходи. Голос прозвучал ниже, ровнее, почти чужой. Он остановился, но не отступил. Ученик, едва дыша, протянул руку. Из воздуха, будто из самой магии, вырвался кинжал. Лезвие зазвенело, и имя на металле начало меняться. Буквы проступали медленно, безжалостно, как приговор. Emma Swan. Белоснежка всхлипнула. — Нет… Свон посмотрела на надпись и почему-то подумала: красиво. Страшно, но красиво. Вот что было хуже всего. Где-то внутри неё тьма не просто болела. Она нравилась той части, которую Эмма всю жизнь держала на замке. Генри сделал шаг. — Мам… Это слово ударило сильнее всей магии. Она закрыла глаза, а когда открыла, в них уже стояли слёзы, но чёрный дым вокруг не рассеивался. — Я найду способ это исправить. — Мы найдём, — сказал Дэвид. Она улыбнулась. Почти мягко. Почти прежне. — Нет. Я. Крюк протянул руку. — Свон, не делай этого. — Уже сделала. Тьма поднялась вокруг неё. Пират успел схватить только воздух. В комнате вспыхнуло чёрное пламя, и Спасительница исчезла.

***

Лес, куда её выбросила тьма, не был Камелотом. Он вообще не был похож на место, куда приходят за спасением. Чёрные стволы тянулись вверх, туман цеплялся за ноги, земля под ладонями была холодной и влажной, а тишина давила так, будто мир задержал дыхание. Эмма пришла в себя на коленях, всё ещё в красной куртке, с живым больным сердцем и руками, которые дрожали от чужой силы. Кожа ещё не стала мертвенно-бледной, волосы не побелели, голос не превратился в ровный ледяной шелест. Она ещё не стала Тёмной полностью. И именно поэтому страх был таким настоящим. Румпельштильцхен стоял в нескольких шагах. Не Голд из Сторибрука, не уставший старьевщик, а прежний Тёмный — с мерзкой ухмылкой и голосом, который будто царапал изнутри. Галлюцинация. Искушение. Лицо силы, которая знала, как ломать людей. — Ну что, дорогуша, — пропел он. — Теперь понимаешь, почему мы все так быстро привыкаем? Эмма поднялась, пошатнулась, но удержалась на ногах. — Ты ненастоящий. — Разве от этого я менее прав? — Заткнись. — О, грубость. Первый шаг всегда самый прелестный. Она сжала кулаки. Тьма шевельнулась под кожей, как зверь, который ещё не решил, рвать поводок или подождать. — Я не стану тобой. — Конечно нет. Ты станешь собой. Это куда интереснее. Он не уходил. Шёл рядом, когда она пыталась выбраться из леса. Комментировал каждый неверный шаг. Подсовывал простые решения: воспользуйся силой, убери препятствие, заставь мир уступить. Эмма сопротивлялась. Иногда получалось. Иногда магия вырывалась раньше, чем она успевала вдохнуть. Ветки покрывались чёрным инеем, камни трескались под ногами, а в голове звучал чужой голос: легче, если перестать бороться.

***

Потом появилась Мерида. Рыжеволосая девушка выскочила из тумана с луком в руках, взвинченным взглядом и стрелой, уже натянутой до предела. Она не выглядела как человек, готовый долго слушать объяснения. — Ещё шаг — и я прострелю тебе плечо. Эмма устало подняла руки. — Обычно люди начинают с «кто ты такая». — Я не в настроении. — Отлично. Я тоже. Мерида прищурилась. — Ты ведьма? — Сегодня? Сложный вопрос. — Неправильный ответ. Стрела сорвалась с тетивы. Свон отшатнулась, и магия вспыхнула сама: стрела замерла в воздухе в паре дюймов от её лица, задрожала и осыпалась чёрной пылью. Лучница побледнела, но лук не опустила. Румпельштильцхен довольно хихикнул у Эммы за плечом. — Видишь? Удобно. — Молчи, — процедила Свон. Мерида нахмурилась. — С кем ты говоришь? — С проблемой. — У меня тоже проблемы. Одна из них сейчас стоит передо мной и разговаривает сама с собой. Эмма почти рассмеялась. Почти. Но тьма внутри тут же предложила другой путь: заставь её помочь, возьми её сердце, используй. Свон отступила на шаг, будто можно было отойти от собственной головы. — Мне нужно найти способ выбраться отсюда. — А мне нужно спасти братьев и вернуть своё королевство. Так что, если ты не собираешься меня убивать, не мешай. — Я не убиваю людей. Румпельштильцхен склонил голову. — Пока. Эмма резко выдохнула. Мерида заметила. Конечно заметила: не микровыражения, не обученный взгляд Booth Group, а простую человеческую трещину. Страх. — Ты не хочешь этого, — сказала девушка уже тише. — Чего? — Той силы. Она у тебя на лице написана. Свон болезненно усмехнулась. — Поверь, моё лицо сейчас не лучшая улика. … Первые часы с Меридой были сплошной стычкой. Рыжая королева не доверяла ей, Эмма не доверяла себе, а Тёмный Румпельштильцхен с удовольствием подталкивал к каждому плохому решению. Когда Мериде понадобилась помощь, чтобы добраться до тех, кто держал её братьев, тьма предложила самый быстрый путь: подчинить волю девушки, заставить стрелять, когда нужно, сделать из неё оружие. Свон ненавидела саму мысль — и именно поэтому испугалась, когда поняла, как легко это было бы сделать. — Ты всё равно используешь людей, дорогуша, — шептал фантом. — Просто раньше называла это расследованием, защитой, спасением. Теперь называй честно. — Я не такая. — Тогда докажи. И она пыталась. Не всегда красиво, не всегда правильно. Срывалась, злилась, едва не выпускала магию там, где нужна была простая просьба. Но каждый раз, когда тьма тянулась к чужому сердцу, Эмма вспоминала Генри. Его «мам» у дома Ученика. Вспоминала лицо Крюка, когда он не отступил от чёрного дыма. Вспоминала Реджину, готовую снова стать монстром, чтобы мальчик выжил. И держалась.

***

В Сторибруке никто не собирался ждать. Ученик, приходя в сознание рывками, успел сказать главное: тьма утащила нового носителя туда, где легче всего сломать волю; если они хотят спасти Эмму, им нужен Мерлин, а путь к нему лежит через Камелот. Для перехода требовалась магия, достаточно сильная и достаточно тёмная, чтобы открыть портал туда, куда обычные двери не ведут. Поэтому Реджина пошла за Зелиной. Ведьма встретила их в камере с улыбкой человека, который давно ждал, когда чужая беда станет её развлечением. — О, семейное собрание. Как мило. Кто у нас на этот раз умирает? — Не начинай, — сказала Миллс. — А я ещё даже не размялась. Генри стоял рядом с мэром и смотрел на вторую мать так, будто от ответа зависело всё. — Мам, пожалуйста. Она нам нужна. Реджина стиснула зубы. — Я знаю. Зелина оживилась. — Как приятно слышать, что без меня вы всё ещё беспомощны. Крюк шагнул ближе к решётке. — У нас нет времени на твои игры. — Капитан, дорогой, у вас всегда нет времени. Это делает ваши страдания такими бодрящими. — Открой портал, — холодно сказала мэр. — И, возможно, я не превращу твою жизнь в ещё более тесную клетку. — Угрожаешь беременной женщине? Как некрасиво. — Я разговариваю с сестрой. Это другое. Портал открылся не красиво. Он рванул пространство, как старую ткань, закрутил воздух зелёным и золотым, заставил пол под ногами содрогнуться. Белоснежка взяла Дэвида за руку. Генри вцепился в книгу. Крюк шагнул первым, будто мог силой упрямства приблизиться к Свон быстрее остальных.

***

В лесу они нашли её в тот момент, когда тьма почти заставила руку Эммы сомкнуться вокруг сердца Мериды. Рыжая королева стояла перед ней бледная, упрямая, не сломленная, но слишком близко к краю. А Свон смотрела на собственную ладонь так, будто не понимала, как та могла стать оружием. — Эмма! — крикнул Генри. Она вздрогнула. Не от угрозы. От голоса сына. Сердце Мериды осталось на месте. Крюк подошёл медленно, без резких движений. — Свон. — Не подходи. — Я и не спешу. Редкий случай здравого смысла, можешь оценить. Она почти не улыбнулась. Почти. Белоснежка шагнула вперёд, но Дэвид удержал её за руку. Не из страха — из понимания, что одно неверное движение сейчас может стоить больше, чем все героические порывы. — Эмма, — сказала Снежка. — Мы здесь. — Зачем? — Чтобы забрать тебя домой. — Я не уверена, что мне туда можно. Генри покачал головой. — Не тебе решать одной. Она посмотрела на сына, и тьма внутри впервые за всё это время отступила не от силы, а от боли. … Потом из тумана вышли рыцари Камелота. Артур появился так, будто ждал именно этой сцены: король в сияющих доспехах, с открытым лицом, уверенной улыбкой и легендой за спиной. Рядом стояли воины, держащиеся с настороженной вежливостью. Всё выглядело слишком правильно, слишком светло после чёрного леса. — Мы искали вас, — сказал Артур. — Мерлин предвидел ваше прибытие. Реджина тихо фыркнула. — Конечно. Ещё один пророк. Как освежающе. Дэвид бросил на неё предупреждающий взгляд, но мэр даже не моргнула. Король посмотрел на Эмму. — Если вы ищете способ избавиться от тьмы, Камелот поможет вам. Мерлин знал, что однажды Спасительница придёт к нам. Крюк наклонился к Свон. — Видишь? Всего-то нужно было попасть в мрачный лес, чуть не вырвать чужое сердце и дождаться короля с пророчеством. — Очень утешительно. — Я стараюсь. Так они попали в Камелот — не сразу после исчезновения Эммы, а после леса, Мериды и первой настоящей схватки Свон с самой собой. И именно поэтому золотые башни королевства казались не спасением, а декорацией, которую кто-то поставил вокруг ещё не законченного кошмара.

***

Камелот был слишком светлым для места, где все искали способ победить тьму. Поля за стенами казались невозможного зелёными, люди улыбались так, будто понятия не имели, как быстро легенды превращаются в ловушки, Гвиневра говорила правильные слова с лицом женщины, давно разучившейся выбирать за себя, а Артур встречал гостей с такой ровной доброжелательностью, что Эмме хотелось проверить, не спрятан ли за ней нож. Booth Group учила: правда редко приходит в красивой упаковке. Она приходит в паузах, в дрожи губ, в слишком позднем вдохе. И глаза говорили: король врёт. … В первые дни Свон держалась на одной воле. Кожа ещё не побелела, волосы оставались прежними, но голос Румпельштильцхена всё время звучал рядом. Он появлялся у камина, за спиной Артура, в отражении кубка, на пустой лестнице. Комментировал. Смеялся. Советовал. Каждый раз предлагал выбрать лёгкий путь. Белоснежка первой попыталась обнять дочь в коридоре замка. Эмма отступила раньше, чем мать успела коснуться её плеча. Снежка остановилась. — Эмма? — Я не знаю, насколько это безопасно. — Мне всё равно. — А мне нет. Дэвид подошёл рядом с женой. Лицо у Принца было таким, будто он снова стоял перед шкафом, куда когда-то положил младенца и отправил в другой мир. — Мы не оставим тебя. — Вы это уже говорили. Он принял удар без защиты. — И всё равно скажем снова. Генри держался чуть позади. Хотел подойти, но боялся сделать хуже. Свон видела это слишком ясно: дрожь пальцев, напряжение плеч, взгляд, который просил разрешения. — Генри, — сказала она мягче. — Я здесь. — Пока. Слово было маленьким, но больным. Крюк подошёл последним. Не бросился, не попытался обнять, не сказал «всё будет хорошо». Умный пират. Слишком хорошо знал цену красивым обещаниям. — Свон. — Крюк. Он посмотрел на её руки. Потом на лицо. — Как ты? Она почти рассмеялась. — Серьёзно? — Да. — Я стала Тёмной. — Я заметил. — И это всё? — Нет. Но если я сейчас начну говорить всё, что думаю, ты либо уйдёшь, либо превратишь меня во что-нибудь неприятное. — Звучит заманчиво. — Тогда начнём с простого. Ты всё ещё ты. — Ты не можешь это знать. — Могу. — Потому что у тебя магический глаз? — Потому что ты уже три раза огрызнулась, ни разу не убила меня и всё ещё делаешь вид, что тебе плевать, хотя руки дрожат. Она посмотрела вниз. Пальцы действительно дрожали. — Ненавижу, когда ты наблюдательный. — А я — когда ты страдаешь молча. У нас обоих тяжёлый день. Свон отвернулась, чтобы он не увидел, как уголок губ дрогнул. … Мерлина искали не так, как ищут человека. Скорее как выход из комнаты без дверей. Артур говорил о пророчествах, Экскалибуре и судьбе. Реджина язвила, но слушала внимательно. Голд, лишённый прежней тьмы, казался слишком тихим, и это пугало Бэлль сильнее обычных угроз. Генри пытался быть смелым, но каждый раз, когда Эмма вздрагивала от голоса, которого никто кроме неё не слышал, мальчик становился ещё бледнее. — Он что-то скрывает, — сказала Свон вечером, когда они с Крюком стояли на стене замка. Внизу горели факелы, за стенами темнел лес. — Король, который слишком широко улыбается и слишком крепко держится за легенду? — Крюк лениво опёрся о камень. — Потрясающее открытие. — Я серьёзно. — Я тоже. Просто делаю это красивее. — Ему нужен Экскалибур. — Все хотят мечи с громкими именами. Мужская болезнь. Она посмотрела на него. — Ты сейчас про себя? — У меня крюк. Я вне категории. Несколько секунд они молчали. Потом Эмма сказала тише: — Я слышу его. Капитан сразу перестал улыбаться. — Румпельштильцхена? — Тьму. Она говорит его голосом. Показывает, чего я боюсь. Иногда — чего хочу. — И чего ты хочешь? Вопрос был опасным. Не кокетливым, не лёгким. Настоящим. — Чтобы все перестали ждать, когда я сломаюсь. Он шагнул ближе. — Я не жду. — Нет? — Нет. — Тогда чего ты ждёшь? Крюк посмотрел на неё долго, без обычной бравады. — Когда ты позволишь кому-нибудь остаться рядом. Тьма тут же зашептала: он врёт, он боится, он уйдёт, все уходят. — Не делай этого, — сказала Эмма. — Чего? — Не будь хорошим. Он усмехнулся, но грустно. — Спокойно, Свон. До хорошего мне ещё далеко. Она не ответила. Только на секунду позволила их пальцам коснуться на холодном камне. Этого было мало. Слишком много. … Потом всё пошло не так. Артур предал их не громко, не театрально, а почти буднично — как все люди, уверенные, что великая цель оправдывает сломанные судьбы. Он хотел собрать Экскалибур, управлять магией, вернуть Камелоту величие, даже если ради этого придётся подчинить чужую волю. В другой жизни Эмма назвала бы его преступником с бредом спасителя. Здесь он носил корону, меч и улыбку героя. Когда в лесу завязалась схватка, всё смешалось слишком быстро: крики рыцарей, вспышки магии, звон стали, проклятый меч. Крюк оказался рядом со Свон, как всегда — слишком близко к опасности. Удар Артура пришёлся в бок. Капитан пошатнулся, ухватился за дерево и впервые за всё время не нашёл шутки. — Крюк! Эмма поймала его раньше, чем он упал. Кровь была горячей, слишком настоящей, слишком быстро пропитывала ткань. Вся магия мира на секунду стала бесполезной, потому что под её руками умирал человек. — Смотри на меня. Он попытался улыбнуться. — Приказывать раненому пирату… жестоко даже для тебя. — Заткнись. — Вот это уже ближе к заботе. — Я сказала, смотри на меня. Крюк поднял глаза. Боль сдирала с него всю браваду, но даже теперь он пытался держаться. И это злило почти до слёз. — Эмма, — выдохнул он. Не Свон. Не душа моя. Имя. — Нет. Не смей. — Я ничего не сказал. — И не говори. Ты не умираешь. Голос Румпельштильцхена прозвучал рядом — или внутри головы: — А вот теперь, дорогуша, выбор становится интересным. — Убирайся. — Ты можешь спасти его. — Нет. — Можешь. Ты знаешь как. Она знала. Тьма знала. Если смерть уже тянется к человеку, можно дать ей другое имя. Можно привязать его к бессмертию, к проклятию, к силе, которую он ненавидит. Можно украсть у него выбор — и назвать это любовью. — Свон, — прошептал капитан, будто понял по её лицу. — Не надо. — Ты не знаешь, о чём просишь. — Знаю. — Ты умрёшь. — Тогда не превращай это в свою ошибку. — Я не потеряю тебя. Он сжал её руку слабо, почти без сил. — Это не всегда тебе решать. Вот это и сломало её. Всю жизнь ей говорили, что не ей решать: где жить, кого любить, кого потерять, быть ли дочерью, быть ли матерью, быть ли Спасительницей. И теперь тьма предложила простое: возьми. Не проси. Не жди. Не теряй. Эмма потянулась к магии. — Прости. Крюк попытался оттолкнуть её руку. — Свон… Тьма вспыхнула между ними.

***

В Сторибрук они вернулись без воспоминаний о том, что произошло в Камелоте. Так было легче — по крайней мере, так решила Тёмная Эмма. Город встретил их дождём, мокрым асфальтом и ощущением провала в памяти. Никто не помнил последних недель. Никто, кроме неё. И это должно было испугать сильнее. Но Тёмная не боялась так, как раньше. Страх стал холоднее, послушнее, аккуратно уложенным внутри. В нём больше не было паники. Только цель. Она появилась в доме родителей в белом, с холодной кожей, светлыми волосами и лицом женщины, которая уже всё решила. Белоснежка вскочила первой. Дэвид встал рядом с женой. Генри смотрел на мать так, будто пытался найти знакомую черту и не мог. — Эмма? — прошептала Снежка. — Я дома. Голос звучал почти ласково. От этого становилось хуже. — Что случилось? — спросил Принц. — Вы не помните. — А ты? Она улыбнулась. — Я помню достаточно. Крюк стоял у двери, живой, раздражённый, с рукой на поясе. Не помнящий, что она сделала. Не знающий, почему её взгляд задержался на нём на долю секунды дольше. — Свон, — сказал он. — Что ты натворила? — Спасла всех. — Обычно после таких слов кто-то платит. — Ты всегда был умнее, чем хотел казаться. Он прищурился. — Был? — Оговорка. — Не у тебя. На секунду в комнате стало тихо. Даже без воспоминаний Крюк чувствовал фальшь. Не всю. Но достаточно, чтобы стать опасным. — Мне нужен кинжал, — сказала Реджина. Тёмная перевела взгляд на неё. — Конечно. — Если ты Тёмная, у нас должен быть способ тебя остановить. — Должен? — Да. — Как быстро ты вернулась к контролю, мадам мэр. Миллс не дрогнула. — Как быстро ты научилась говорить как он. Улыбка исчезла. Генри сделал шаг. — Мам, пожалуйста. Просто скажи, что происходит. Сын был единственным, кто всё ещё пробивал броню без оружия. — Я всё исправлю. — Что именно? — То, что должна. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть. … С этого дня Сторибрук снова начал жить под угрозой, только теперь угроза носила лицо Эммы Свон. Она не разрушала город. Не бросалась магией в прохожих. Это было бы проще. Вместо этого Тёмная двигалась аккуратно: забирала нужные вещи, появлялась там, где её не ждали, оставляла предупреждения и исчезала до того, как её успевали остановить. Она знала их всех слишком хорошо. Знала, какую правду сказать так, чтобы та прозвучала как угроза, кому показать милосердие, чтобы тот почувствовал себя обязанным, где нажать, чтобы человек сам открыл нужную дверь. Booth Group когда-то учила её искать ложь в чужом лице. Теперь эта способность стала оружием. Она видела, где Белоснежка прячет вину, где Дэвид злится на себя, где Реджина боится снова потерять Генри, где Голд врёт Бэлль даже молча, где Крюк прячет боль за улыбкой и не понимает, почему эта боль такая острая.

***

Однажды он нашёл её у старого колодца. Она стояла над водой, держа в руке второй кинжал — пустой кусок будущей правды, которую никто ещё не помнил. — Драматичное место для прогулки, — сказал пират. — Ты следил за мной. — Ты похищаешь магические предметы, угрожаешь моим знакомым и выглядишь так, будто собираешься стать страшилкой для детей. Я проявляю интерес. — Как благородно. — Не увлекайся. У меня репутация. Эмма повернулась. Белые волосы легли на плечо, лицо оставалось спокойным, но глаза были почти прежними. Почти. — Чего ты хочешь, Крюк? Он шагнул ближе. — Вернуть тебя. — Меня никто не забирал. — Ложь. Она чуть улыбнулась. — Осторожнее. Это моя фраза. — Я учусь. — Тогда учись быстрее. Той Эммы, которую ты ищешь, нет. — Неправда. — Ты не помнишь, что случилось в Камелоте. — Так расскажи. — Нет. — Потому что это поможет мне понять? — Потому что это сломает тебя. Он замолчал. Не испугался — услышал в её голосе не угрозу, а страх. — Что ты сделала? — спросил Крюк тише. Тёмная отвернулась к воде. — Спасла тебе жизнь. — Мне? — Всем. — Снова это слово. — Оно удобное. Он подошёл ещё ближе. — Свон, посмотри на меня. — Не командуй. — Тогда прошу. Просьба прошла под броню, как нож между рёбер. Она повернулась, и на мгновение лицо Тёмной дрогнуло. — Ты должен держаться от меня подальше. — Я редко делаю то, что должен. — Я могу причинить тебе боль. — Ты уже причиняешь. Ответ ударил точнее магии. Эмма отвела взгляд первой. — Уходи. — Нет. — Крюк. — Нет, душа моя. На этот раз нет. Тьма поднялась вокруг неё, но не ударила. Он видел это. И она знала, что видит. — Ты всё ещё там. — Ты не знаешь, где «там». — Тогда покажи. Она исчезла, оставив после себя холодный дым и запах озона. Капитан остался у колодца один — и впервые за много лет выглядел не сердитым, не потерянным, а напуганным. Зелина сидела в подземной камере под старой ратушей. Её нашли Реджина и Робин, когда слишком много следов сошлись в одном месте. Ведьма была жива, зла, беременна и пленена магией, наложенной с пугающей точностью. Прозрачный барьер отсекал её от выхода, но не от яда в голосе. — О, прекрасно, — сказала она, увидев сестру. — Семейный визит. Пирог принесли? Миллс остановилась у барьера. — Что Эмма от тебя хочет? — Даже не «как ты, дорогая сестра»? Никаких манер. — Зелина. — Она хочет всё исправить. По крайней мере, так это называет. Тёмные обожают красивые оправдания. Робин стоял позади, с лицом человека, которого жизнь несколько раз ударила разным оружием. — Она приходила к тебе? — Приходила. Угрожала. Забрала кое-что. Оставила меня здесь, как неудачный предмет мебели. — Что забрала? — спросила мэр. Ведьма улыбнулась. — Воспоминания. Реджина напряглась. — Чьи? — Не мои. Я свои берегу. Они у меня чудесные, особенно те, где все страдают. — Чьи, Зелина? Ведьма посмотрела за плечо сестры. На лестнице появился Крюк. Он спустился медленно, с подозрением глядя на барьер. — Капитан, — пропела Зелина. — А вот и ты. Как самочувствие? Ничего не ноет? Не тянет? Не шепчет в голове? Он остановился. — Что ты знаешь? — Больше, чем ты. Сейчас это несложно. Реджина резко повернулась к нему. — Что происходит? Крюк не ответил. Всё внимание было на пленнице. — Говори. — Как грубо. Впрочем, мне нравится. Зелина поднялась. Барьер не позволял ей выйти, но магия всё равно вспыхнула вокруг её пальцев тонким зелёным светом. — Твоя возлюбленная сделала очень милую вещь, капитан. Сначала спасла тебя от смерти. Потом решила, что ты не обрадуешься способу. И знаешь, я её понимаю. Мужчины ужасно неблагодарны, когда узнают, что их превратили в то, что они ненавидят. Крюк побледнел. — Нет. — О да. — Лжёшь. — Обычно с удовольствием. Но не в этот раз. Миллс посмотрела на пирата, потом на сестру. — Что она сделала? Зелина улыбнулась шире. — Сделала его Тёмным. Вторым. Тайным. Спрятала это даже от него. Разве не романтично? Тишина стала такой плотной, что капля воды где-то наверху ударила о камень слишком громко. Крюк медленно покачал головой. — Нет. Я бы знал. — Она забрала воспоминания. — Нет. — Хочешь вернуть? Реджина шагнула вперёд. — Зелина, не смей. — Что? Правда ведь так полезна для семьи. Ты сама любишь ею бить по лицу. Капитан смотрел на ведьму, и привычной улыбки больше не было. Только ужас, ярость и почти детское предательство. — Верни. — Крюк, — сказала Реджина. Он даже не посмотрел на неё. — Верни. Зелина подняла руку. Барьер не позволял коснуться его, но магия прошла сквозь воздух тонкой зелёной нитью и ударила пирата в грудь. Воспоминания вернулись только к нему. Не к Реджине. Не к Робину. Не к Генри, стоявшему наверху лестницы и ещё не понимавшему, почему взрослые вдруг замерли так, будто воздух в подземелье стал стеклом. Не к Белоснежке и Дэвиду, которым ещё предстояло узнать правду от собственной дочери. Только к Крюку. И этого хватило, чтобы мир под ним треснул. Он увидел лес Камелота. Кровь на руках Эммы. Свою собственную кровь. Её лицо над ним — испуганное, мокрое от слёз, почти не похожее на лицо Тёмной, которая теперь ходила по Сторибруку в белом и говорила так спокойно, будто давно похоронила страх. Услышал её «прости». Почувствовал магию, входящую под кожу не спасением, а кандалами. Увидел второй кинжал. Имя на лезвии. Killian Jones. Капитан рухнул на одно колено, вцепившись рукой в грудь. Несколько секунд он не мог вдохнуть — не из-за боли, а из-за правды. Тьма внутри него шевельнулась, будто до этого спала с открытыми глазами и только ждала, когда он наконец вспомнит. — Крюк! — Реджина шагнула к нему. Он оттолкнул её руку. — Не трогай. — Что она тебе показала? — резко спросила мэр, глядя то на сестру, то на пирата. Зелина улыбалась так, будто только что получила подарок. — О, не переживай. Только то, что ему полагалось знать с самого начала. Крюк поднялся медленно. В лице больше не осталось привычной насмешки. Только ярость, предательство и что-то такое тёмное, что даже Реджина на мгновение замолчала. — Где она? — Крюк… — Где Эмма? Ответ пришёл не от Зелины. — Здесь. Эмма стояла у входа в подземелье. Белая, спокойная, слишком неподвижная. Но глаза выдали её сразу. Не Тёмная. Не полностью. Не сейчас. Сейчас перед ним стояла женщина, которая слишком долго удерживала ложь в руках и наконец поняла, что та режет не только других. Крюк смотрел на неё так, будто видел впервые. — Ты сделала меня Тёмным. Ты сделала меня таким же, как он. Эмма сжала пальцы. — Я спасла тебе жизнь. — Не смей. Эти два слова ударили сильнее крика. — Ты умирал, — сказала она. Голос дрогнул, но совсем немного. — Артур ранил тебя. Я пыталась остановить кровь, пыталась найти другой способ… — И ты решила за меня. — Я не могла потерять тебя. Крюк усмехнулся. Без улыбки. Без тепла. — Значит, украла мой выбор. Зелина за барьером наслаждалась каждой секундой, но даже она, кажется, понимала, что сейчас лучше не перебивать. — Я собиралась всё исправить, — сказала Эмма. — Собрать Экскалибур. Уничтожить тьму. Освободить тебя до того, как ты узнаешь. — Как благородно. — Киллиан… Он вздрогнул от имени. — Не называй меня так сейчас. Эмма замолчала. — Ты стёрла мне память, — сказал капитан. — Лгала мне. Лгала всем. Ходила рядом и позволяла мне думать, что я просто не понимаю, что с тобой происходит. А всё это время я был частью твоей тайны. — Я боялась. — Я тоже. Она подняла глаза. — Я знаю. — Нет, Свон. Не знаешь. Если бы знала, не сделала бы со мной то, что Румпельштильцхен делал со всеми вокруг. Не решила бы, что любовь даёт право держать чужую жизнь в кулаке. Эмма побледнела. Не от слова «Тёмная». Не от обвинения. От того, что он назвал её Свон так, будто между ними снова выросла стена. Крюк шагнул назад. — Где кинжал? — Я не могу… — Где. Кинжал. Тьма в нём уже просыпалась. Теперь, когда воспоминания вернулись, она знала, что её заметили. Его лицо изменилось: боль осталась, но в глазах мелькнуло что-то чёрное, острое, знакомое и страшное. Эмма сделала шаг к нему. — Пожалуйста. Он посмотрел на неё долгим, почти пустым взглядом. — Давно пора было просить. До того, как ты решила за нас обоих. А потом исчез. Не растворился в дыму красиво, не оставил за собой прощальной фразы. Просто сорвался в тёмную магию — резко, зло, с такой силой, что барьер вокруг Зелины дрогнул, а каменные стены подземелья покрылись тонкими трещинами. … Эмма осталась стоять посреди подземелья. И впервые за всё время после Камелота тишина вокруг неё стала не оружием, а приговором. После исчезновения Крюка она уже не могла продолжать. Родные собрались в доме Белоснежки и Дэвида. Никто не говорил громко. Даже Реджина молчала дольше обычного, стоя у окна с таким лицом, будто уже знала: сейчас услышит не оправдание, а катастрофу, которую все они почему-то пропустили. Генри сидел на диване, сжимая книгу обеими руками. — Мам? — тихо спросил он. — Что происходит? Эмма стояла напротив них в белом платье Тёмной, но сейчас это белое казалось не величественным, а почти больничным. Слишком чистым для того, что она собиралась сказать. — Я верну вам память. Белоснежка резко вдохнула. — О Камелоте? Эмма кивнула. Дэвид сделал шаг вперёд. — Почему сейчас? Она посмотрела на него. Потом на мать. На сына. На Реджину. — Потому что я больше не могу выбирать, что вам знать. Я уже сделала это с Крюком. И разрушила всё. Миллс прищурилась. — Что именно ты сделала? Эмма не ответила сразу. Вместо этого подняла руку. — Вы сами увидите. Магия вышла из неё не взрывом, а волной. Не радужной, как в день снятия проклятия. Не ледяной, как у Ингрид. Тёмной, тяжёлой, но управляемой. Она прошла через комнату, коснулась каждого — Белоснежки, Дэвида, Генри, Реджины, Робина, Голда, Бэлль. … И воспоминания вернулись. Камелот. Мерлин. Артур. Экскалибур. Крюк, смертельно раненный в лесу. Эмма, стоящая над ним с лицом человека, который уже проиграл страху. Второй кинжал. Второе имя. Генри вскочил первым. — Ты сделала Крюка Тёмным? Слово ударило по комнате, как стекло об пол. Белоснежка закрыла рот рукой. Дэвид побледнел. Реджина смотрела на Эмму без злорадства — и от этого было хуже. Потому что в её взгляде было узнавание. Она слишком хорошо понимала, как любовь превращается в контроль, если дать страху вести за руку. — Я хотела спасти его, — сказала Эмма. Генри покачал головой. — Ты забрала у него выбор. — Я знаю. — Нет, мам. Теперь знаешь. А тогда просто решила, что так надо. Эмма не стала спорить. Не имела права. Белоснежка шагнула к дочери, но остановилась на полпути. — Почему ты не сказала нам? — Потому что если бы сказала, вы бы попытались остановить меня. А я думала, что ещё могу всё исправить. Голд тихо усмехнулся у стены. — Так всегда начинается. Бэлль резко посмотрела на него. — Не надо. — Нет, дорогая. Как раз надо. Тьма редко заставляет нас делать то, чего мы не хотим. Она даёт нам оправдание сделать то, чего мы хотим слишком сильно. Эмма опустила глаза. Реджина наконец заговорила: — Где он? — Не знаю. — Тогда ищем, — сказал Дэвид. Генри смотрел на Эмму, и в его лице было слишком много боли для ребёнка, который уже пережил больше, чем должен был. — Ты вернёшь его? Эмма медленно подняла голову. — Да. — Не потому что ты решила всё исправить одна. Она сглотнула. — Нет. — А потому что мы сделаем это вместе. Свон хотела сказать, что не заслуживает этого «мы». Но Генри смотрел прямо, почти сердито, и она впервые за долгое время не стала прятаться за холодной улыбкой Тёмной. — Вместе, — сказала она. И это было не прощение. Пока нет. Но это была правда.