Обмани меня, если веришь в сказки.

После исчезновения Крюка Сторибрук снова провалился в ту особую тишину, которая приходила не перед бурей, а перед выбором, за который потом некому было простить. Эмма стояла в гостиной дома Белоснежки и Дэвида в чёрном костюме Тёмной — строгом, почти безупречном, слишком холодном для женщины, которая ещё недавно носила красную кожаную куртку как броню. Светлые волосы на фоне тёмной ткани казались почти чужими, кожа — бледнее, взгляд — спокойнее, чем должен был быть у человека, только что вернувшего всем память о Камелоте и признавшегося семье в самой страшной лжи. Генри сидел на диване, сжимая книгу обеими руками. Он уже знал о ране Крюка, о втором кинжале, о том, как мать сделала мужчину, которого любила, Тёмным, а потом стёрла у всех воспоминания. Мальчик не кричал. И от этого Эмме было хуже. — Мы найдём его, — сказал Дэвид. Прекрасный стоял рядом с Белоснежкой, держа жену за руку. После возвращённых воспоминаний лицо у него стало серым: он помнил Камелот, Артура, кровь, лес, страх дочери, её отчаянное «я не могу его потерять». И всё равно первым сказал не обвинение, а действие. — Если он захочет, чтобы его нашли, — тихо ответила Свон. — Захочет или нет, — отрезала Реджина у окна, — сейчас он Тёмный. Второй Тёмный. Обиженный пират с древней магией в крови — это не тот случай, когда мы ждём, пока он остынет и сам постучит в дверь. — Он не просто обижен, — сказала Бэлль. Голд сидел у стены, опираясь на трость. После возвращения памяти старьевщик молчал почти всё время, и это молчание было неприятнее его обычных предупреждений. Румпельштильцхен слишком хорошо понимал, что значит проснуться с тьмой внутри. И слишком хорошо понимал, что значит узнать: кто-то привязал тебя к ней из любви. — Нет, — сказала Эмма. — Он предан. И имеет право. Миллс обернулась. — Прекрасно. Ты признала очевидное. Теперь можно перейти к той части, где мы не позволим ему уничтожить город? — Реджина, — резко сказала Белоснежка. — Что? — мэр вскинула брови. — Будем осторожно подбирать слова? Я была Злой Королевой, Голд был Тёмным, Зелина до сих пор считает семейные трагедии развлечением. Мы все знаем, как это работает. Боль плюс сила — плохая комбинация. — Он не такой, — сказала Эмма. Реджина усмехнулась, но без злорадства. — Все так говорят о людях, которых любят. До первого трупа. Свон вздрогнула, но не отвела взгляда. — Я не дам ему дойти до этого. — Ты уже пыталась всё контролировать одна, — напомнил Генри. Голос у него был тихий, но жёсткий. — Так всё и случилось. Эти слова ударили точнее магии. Эмма открыла рот, закрыла, потом медленно кивнула. — Ты прав. Мальчик словно не ожидал, что она согласится так быстро. — Мам… — Нет. Ты прав. Я решила, что если я сильнее, если знаю больше, если могу выдержать больше остальных, то имею право выбирать за всех. За вас. За Крюка. За город. — Она горько усмехнулась. — Забавно, да? Я всю жизнь ненавидела, когда кто-то решал за меня. Белоснежка сделала шаг к дочери. — Эмма, мы все совершали ошибки. — Не говори мне это сейчас. Снежка остановилась. Эмма посмотрела на мать, и в лице Тёмной впервые за вечер появилась настоящая боль — не холодная маска, не вина, превращённая в план, а живая, почти детская обида. — Я знаю, что ты хочешь помочь. Но если ты сейчас скажешь, что всё можно исправить любовью, я не выдержу. Белоснежка побледнела. Дэвид чуть крепче сжал её руку, но не вмешался. В комнате стало тесно от невысказанного: от старых ошибок, от новых ран, от слишком многих попыток спасти близких ценой чужого выбора. Голд наконец поднял голову. — Любовь ничего не исправляет сама по себе. Она только показывает, где больнее всего резать. Бэлль тихо произнесла: — Румпель… — Нет, дорогая. Пусть слышит. — Старьевщик посмотрел на Эмму с усталостью человека, который слишком давно ненавидел себя, чтобы осуждать других с чистой совестью. — Тьма не создаёт желание из воздуха. Она берёт уже существующее. Страх потерять. Желание удержать. Уверенность, что ты одна знаешь правильный путь. И делает это красивым. Поэтому ей так легко поверить. Свон долго смотрела на него. — Как остановить Крюка? — Ты уверена, что хочешь услышать ответ? — Нет. Но спрашиваю. Голд опёрся руками о трость. — Если он уже вспомнил, кто он теперь, значит, тьма тоже вспомнила его. Она будет давить на самое больное: месть, предательство, унижение. И на тебя. — На меня? — Ты стала его слабостью и причиной одновременно. Очень удобный рычаг. Реджина тихо сказала: — Нимуэ. В комнате стало холоднее без всякой магии. Эмма повернулась к мэру. — Что? — В Камелоте ты говорила, что первая Тёмная связана со всеми носителями силы. Если Крюк в ярости, если внутри него теперь то же проклятие, что и в тебе, Нимуэ сможет дотянуться до него. Подтолкнуть. Направить. Голд кивнул. — И не только до него. До всех Тёмных, что были до вас. Генри нахмурился. — Подождите. Всех? Бэлль поняла раньше остальных. Её лицо стало совсем белым. — Если Экскалибур и кинжал соединены… — Можно не только уничтожить тьму, — продолжил старьевщик. — Можно призвать её. Всю. Всех, кто когда-либо носил её. Дэвид шагнул вперёд. — И Крюк может это сделать? — Если Нимуэ покажет ему путь, да. Эмма закрыла глаза. Перед ней снова возник лес Камелота: кровь, тяжёлое дыхание Крюка, его рука, слабая на её запястье, и просьба, которую она не послушала. «Не надо». Тогда она решила, что смерть хуже всего. Теперь уже не была уверена. — Тогда мы найдём его раньше, — сказала она. Реджина сухо ответила: — Впервые за вечер план, который не звучит как самопожертвование. Почти горжусь. — Не привыкай. — Даже не собиралась. … И всё же именно мэр задержалась, когда остальные начали расходиться по комнатам, к телефонам, магическим книгам и старым картам. Белоснежка увела Генри на кухню — не потому что мальчик хотел есть, а потому что взрослым иногда нужно было делать хоть что-то обычное, чтобы не развалиться. Дэвид вышел проверить участок и дать распоряжения Руби. Голд и Бэлль остались у камина, тихо споря о страницах, связанных с Нимуэ и Экскалибуром. Реджина подошла к Эмме ближе, чем требовала вежливость, и посмотрела так, будто уже видела под чёрным костюмом не Тёмную, а женщину, которая тайком выбрала себе могилу. — Ты что-то скрываешь. Свон устало усмехнулась. — Серьёзно? Сейчас? — Особенно сейчас. — Я только что вернула всем память. — Это не значит, что рассказала всё. Эмма хотела отмахнуться, но встретила взгляд мэра и передумала. С Реджиной было бесполезно играть в мягкие версии правды. Миллс слишком хорошо знала, как выглядит человек, который уже решил умереть и просто ждёт подходящего момента, чтобы назвать это героизмом. — Если Нимуэ призовёт всех Тёмных, остановить их можно только одним способом. Реджина не изменилась в лице. — Вобрать их в меч. — Да. — А потом? Эмма молчала. Мэр коротко выдохнула. — Конечно. — Реджина… — Нет. Не смей говорить это таким голосом, будто я должна кивнуть и восхититься твоим благородным идиотизмом. — Это не благородство. — Знаю. Это вина. Она хуже. Благородство хотя бы иногда слушает аргументы. Свон отвернулась к окну. За стеклом Сторибрук выглядел почти мирным: мокрая улица, жёлтый свет фонарей, вывеска закусочной, тёмная линия леса. Город, который она когда-то хотела покинуть при первой возможности. Дом, который всё равно нашёл способ врасти в неё корнями. — Если меч воберёт всех Тёмных, он станет сосудом. Но ненадолго. Такую силу нельзя просто оставить лежать на земле. — И ты хочешь стать замком. Эмма медленно повернулась. — Я хочу закрыть это навсегда. Реджина застыла. — Нет. — Ты ещё не дослушала. — Я слышала достаточно. — Реджина. — Нет, мисс Свон. Я не собираюсь закалывать тебя, потому что ты решила сыграть в мученицу. — Это не игра. — Вот именно! Мэр сказала это почти шёпотом, но от шёпота стало страшнее, чем от крика. — Ты просишь меня стать человеком, который убьёт мать Генри. — Я прошу тебя спасти его. — Не прикрывайся мальчиком. — Я не прикрываюсь. — Прикрываешься. Потому что знаешь: ради него я сделаю почти всё. Свон подошла ближе. — Не почти. Всё. Поэтому я прошу тебя, а не Дэвида. Не Снежку. Не Голда. Ты сможешь. Реджина смотрела на неё с ненавистью. Не настоящей — защитной. Той самой, которая появляется, когда боль слишком близко. — Ты понятия не имеешь, что просишь. — Имею. — Нет. Если я сделаю это, Генри будет смотреть на меня и видеть женщину, которая убила его мать. — Он будет жив. — Ненавижу тебя за эту фразу. — Я знаю. Молчание между ними стало тяжёлым. Потом Эмма сказала тише: — Ты когда-то была готова принять тьму, чтобы спасти его. Я остановила тебя. Теперь моя очередь. Реджина резко покачала головой. — Это не одно и то же. — Нет. Но близко. — Ты всё ещё думаешь, что смерть всё исправит. — Нет. Я думаю, что иногда кто-то должен закрыть дверь, пока через неё не вышло то, что сожрёт всех. Миллс посмотрела в сторону кухни, откуда доносился приглушённый голос Генри. Потом снова на Свон. — Если дойдёт до этого, ты скажешь ему сама. До. Не после. Эмма побледнела. — Реджина… — Это моё условие. Ты не оставишь мне сына с очередной красивой ложью. Не оставишь Белоснежку и Прекрасного с «она сделала это ради вас». Не оставишь Крюка, если он ещё будет способен слышать, с ещё одним выбором, который ты сделала за его спиной. Свон сглотнула. — Хорошо. — И второе. До последней секунды мы ищем другой способ. — Да. — Скажи это не как Тёмная. Эмма подняла глаза. — До последней секунды мы ищем другой способ. Реджина кивнула. Не простила. Не согласилась до конца. Но приняла реальность, как принимала её всегда: с прямой спиной и лицом женщины, которой слишком часто приходилось быть жестокой, потому что остальные не могли.

***

Крюка нашли не сразу. Сначала исчезли несколько магических предметов из лавки Голда. Потом Руби принесла запах с причала — соль, кожа, дым и что-то древнее, от чего даже волчица поморщилась. Затем на городской площади погасли фонари, хотя электричество не отключалось. Стекло в витринах покрылось тонкими трещинами, а на двери участка появилось выжженное слово, написанное не огнём, а тьмой. Swan. Эмма смотрела на него долго. — Тонко, — сказала Реджина за её спиной. — Не сейчас. — А когда? Когда он начнёт писать тебе стихи кровью? Дэвид бросил на мэра раздражённый взгляд. — Помогаешь? — Да. Сдерживаю панику сарказмом. У каждого свои методы. Генри подошёл к двери, но мать остановила его рукой. — Не трогай. — Я не маленький. — Я знаю. — Тогда перестань смотреть так, будто сейчас запрёшь меня дома. Эмма устало закрыла глаза. В этом был весь Генри: ребёнок, который уже давно перестал быть просто ребёнком, потому что взрослые вокруг слишком часто рушили мир и ждали, что он поймёт. — Я не могу потерять тебя. — Ты уже использовала это оправдание, мам. Она вздрогнула. Дэвид тихо сказал: — Генри. — Нет, — мальчик покачал головой. — Я понимаю, что ей страшно. Всем страшно. Но если мы сейчас опять начнём всё скрывать друг от друга, он победит. Крюк не злится только потому, что стал Тёмным. Он злится, потому что ему врали. Слова повисли между взрослыми неприятной правдой. Реджина даже не стала язвить. Белоснежка опустила взгляд. Эмма медленно кивнула. — Ты прав. — Тогда скажи, что мы делаем. Свон посмотрела на выжженное имя. — Он хочет, чтобы я пришла. Голд опёрся на трость. — Разумеется. Ты центр его боли. И ключ к плану Нимуэ. — Тогда я пойду. — Одна? — одновременно спросили Дэвид, Белоснежка и Реджина. Эмма почти улыбнулась. — Видите? Уже прогресс. Я даже не успела предложить. — Потому что мы учимся на твоих ошибках, — сухо сказала мэр. … Крюк ждал у озера. Не у колодца, не на причале, не там, где их история могла бы выглядеть романтичнее. Вода стояла тёмная и неподвижная, как зеркало, не желающее показывать правду. Небо над лесом было низким, тяжёлым, воздух пах мокрыми листьями и магией. Капитан стоял у самой воды в чёрном, с крюком, поблёскивающим в тусклом свете, и мечом в руке. Не полным Экскалибуром — пока нет. Но достаточно близко к этому, чтобы тьма внутри Эммы болезненно отозвалась. — Свон, — сказал пират, не оборачиваясь. — Привела всю семью? Как предусмотрительно. — Они сами напросились. — Герои. Никакого уважения к личной драме. Его голос был почти прежним. Почти. В этом «почти» пряталась пропасть. Эмма остановилась в нескольких шагах. Реджина держалась слева, Дэвид и Белоснежка — чуть позади, Генри между ними, Робин рядом с мэром. Голд и Бэлль остались дальше, у линии деревьев: старьевщик понимал, что одно его появление слишком близко может сорвать Крюка быстрее любой угрозы. — Киллиан. Он медленно повернулся. — Не уверен, что тебе разрешено это имя. Свон приняла удар молча. Крюк выглядел живым. И это было хуже всего. Не чудовищем, не полностью потерянным, не чужим. Живым, красивым, злым, раненым. С той самой улыбкой, которой он раньше прикрывал одиночество, а теперь прикрывал тьму. — Я пришла сказать правду. — Опоздала. — Да. Он усмехнулся. — Вот так просто? — Нет. Ничего тут не просто. — А я думал, сейчас будет речь. О том, что ты боялась. Что любила. Что хотела спасти меня. Может, слеза для убедительности. — Всё это правда. — Правда не становится чище, если её сказать после лжи. Эмма почувствовала, как Белоснежка сзади тихо вдохнула, но не вмешалась. Хорошо. Сейчас любое чужое слово только разрушило бы остатки. — Я знаю, — сказала Свон. — Не знаешь. — Уже знаю. — Нет, душа моя, — ласковое обращение прозвучало почти жестоко. — Ты знаешь, что тебя поймали. Это другое. Тьма в ней потянулась к его тьме. Узнала. Откликнулась. Хотела соединиться, усилиться, закрыть рану властью. Эмма заставила себя стоять спокойно. — Что тебе сказала Нимуэ? Крюк склонил голову. — А вот и следователь. Не успел я соскучиться по допросам. — Крюк. — Она сказала, что ты сделала то, что делают все Тёмные. Взяла. Просто взяла. Потому что могла. — И ты ей поверил? — А разве она солгала? Нет. В этом и была ловушка. Реджина сделала шаг. — Нимуэ использует тебя. Капитан перевёл взгляд на мэра. — Какое потрясающее открытие от женщины, которая построила проклятие на чужом несчастье. Робин напрягся, но Миллс подняла руку, останавливая его. — Да. Поэтому я знаю, как выглядит человек, которому боль продают как справедливость. Крюк улыбнулся шире. — И ты теперь эксперт по искуплению? — Нет. По саморазрушению. На секунду в его лице что-то дрогнуло. Очень быстро. Почти незаметно. Но Эмма увидела. Booth Group, годы допросов, сотни чужих лиц — всё это вдруг стало не оружием, а последней ниткой надежды. — Ты не хочешь этого, — сказала она. — Не хочешь чего? — Стать её оружием. Он рассмеялся тихо, без веселья. — А твоим быть лучше? Свон не нашла ответа. Вода за спиной Крюка потемнела. Из её глубины поднялся шёпот — сначала едва слышный, потом всё громче, пока воздух не наполнился голосами. Не живыми. Не мёртвыми. Тёмными. Один за другим из теней начали проступать силуэты. Нимуэ вышла первой — спокойная, прекрасная, страшная именно тем, что не казалась чудовищем. За ней двигались другие носители тьмы, старые, забытые, с лицами, в которых было слишком много веков и слишком мало человеческого. Генри отступил на шаг. — Мам… Эмма не обернулась. — Всё будет хорошо. — Не лги мне. Она сжала пальцы. — Я постараюсь сделать так, чтобы было хорошо. — Вот это уже лучше, — тихо сказал мальчик. Нимуэ улыбнулась. — Как трогательно. Семья, любовь, вина. Вы всё ещё думаете, что это делает вас сильнее? Крюк стоял рядом с ней, но не смотрел на первую Тёмную. Весь его взгляд был на Эмме. — Последний шанс, Свон. Отдай мне меч. Дэвид поднял оружие. — Не выйдет. Капитан даже не посмотрел на него. — Прекрасный, я не в настроении для семейного рыцарства. Белоснежка шагнула рядом с мужем. — А мы не в настроении терять дочь. — Тогда поздно начали беспокоиться. Удар был грязным. Точным. Снежка побледнела, но удержалась. Эмма резко сказала: — Хватит. — Правда неприятна? — Нет. Просто ты целишься не туда. — А куда мне целиться? — Он наконец сорвался. Голос стал ниже, темнее. — В тебя? В женщину, которая смотрела, как я умираю, и решила, что моя воля — мелочь по сравнению с её страхом? В Спасительницу, которая стала Тёмной и первым делом научилась лгать лучше всех нас? Тьма вокруг озера зашевелилась, как звери в клетке. — Да, — сказала Эмма. — В меня. Крюк замолчал. Она шагнула вперёд. — Если хочешь злиться — злись на меня. Если хочешь ненавидеть — ненавидь меня. Если хочешь сказать, что я поступила ужасно, говори. Я не буду спорить. Не буду оправдываться. Но не отдавай себя Нимуэ, чтобы наказать меня. Нимуэ мягко произнесла: — Он уже не твой, Спасительница. — Он никогда не был моим, — ответила Эмма. Крюк вздрогнул. Совсем немного, но она увидела. — Я должна была понять это раньше, — продолжила Свон. — Любить — не значит удержать. Не значит спасти любой ценой. Не значит решить за другого. Я ошиблась. Я сделала то, что ненавижу. И если ты никогда меня не простишь, я пойму. Он смотрел на неё так, будто каждое слово било по нему и одновременно вытаскивало на поверхность то, что тьма пыталась утопить. Нимуэ тоже это заметила. — Довольно. Старейшая Тёмная подняла руку, и озеро вспыхнуло чёрным светом. Силуэты за её спиной двинулись вперёд. Реджина ударила первой — огненной магией, резко, без предупреждения. Дэвид и Робин прикрыли Генри. Белоснежка выстрелила из лука, стрела прошла сквозь одного из Тёмных, замедлив его ровно на секунду. Голд, побледневший, но собранный, прошептал заклинание, и земля под ногами врагов треснула. Схватка началась не красиво. Не как легенда. Как отчаянная попытка удержать ночь голыми руками. Экскалибур и кинжал лежали в нескольких шагах, соединённые в одно оружие, сияющее неровным, почти больным светом. Эмма рванулась к нему, и Крюк оказался рядом почти одновременно. На миг их руки едва не сомкнулись на рукояти вместе, но Свон успела первой. — Не надо, — хрипло сказал он. Не угроза. Не приказ. Почти просьба. Она посмотрела на него, и что-то в лице Тёмной дрогнуло. — Прости. Крюк понял раньше остальных. — Свон… Эмма сжала рукоять обеими руками. … Меч вспыхнул. Сначала светом — резким, бело-золотым, таким ярким, что все вокруг невольно отступили. А потом свет начал темнеть изнутри. Будто оружие раскрылось, превратившись в бездонную пасть, и стало тянуть к себе всё, что было связано с древним проклятием. Нимуэ вскрикнула первой. Не от боли даже — от неожиданности. — Что ты делаешь?! Эмма не ответила. Она стояла у воды, в чёрном костюме Тёмной, с побелевшими пальцами на рукояти, и заставляла меч втягивать в себя всех носителей тьмы. Один за другим силуэты древних Тёмных срывались с места, теряли форму, превращались в дым, в пепел, в рваные тени. Их затягивало внутрь клинка с таким звуком, будто сама ночь скрежетала зубами. Голд побледнел. — Она связывает их с мечом… Бэлль схватила его за руку. — Всех? Старьевщик не ответил. Потому что уже понял. Всех. Нимуэ попыталась удержаться, впиваясь пальцами в воздух, но сила меча потянула её тоже. Первая Тёмная впервые выглядела не величественной и не опасной, а испуганной. Её силуэт рассыпался по краям дымом, волосы взметнулись, лицо исказилось от ярости. — Ты не сможешь! — прошипела она. — Ты одна не удержишь нас всех! Эмма пошатнулась, но не выпустила оружие. — Посмотрим. Генри закричал: — Мам! Белоснежка рванулась вперёд, но Дэвид удержал её, хотя сам едва стоял на ногах. — Нет! — Снежка билась в его руках. — Эмма! — Она знала, — сказал Прекрасный, и голос у него сломался. — Она знала, что делает. И тогда меч потянул Крюка. Капитан резко согнулся, будто его ударили под рёбра. Чёрная магия вырвалась из его груди тонкими жилами и потянулась к клинку. Он зашатался, вцепился крюком в землю, пытаясь удержаться, но сила была древнее, сильнее, голоднее. — Нет, — выдохнула Эмма. Крюк поднял на неё глаза. В них была боль — и понимание. — Свон, отпусти. — Нет. — Я тоже Тёмный. — Нет. — Душа моя… — Я сказала нет! Её голос сорвался, и вместе с ним вспыхнула магия. Не холодная тьма. Не приказ кинжала. Что-то другое — упрямое, живое, отчаянное. Свет ударил от меча к Крюку, обвил его, словно цепь, но не потянул сильнее — удержал. Магия вырывала из него тьму, но не забирала самого. Он кричал, стиснув зубы, пальцы скользили по мокрой земле, крюк оставил глубокую борозду в траве. Нимуэ увидела это и захохотала, уже наполовину растворяясь в сиянии клинка. — Любовь, — прошипела она. — Всегда одна и та же ошибка. Эмма повернула голову к ней. В глазах Тёмной не осталось страха. — Нет. Сила. Меч дёрнулся в её руках так резко, что она едва не упала. В него втянуло последние тени. Нимуэ сорвало с места — она потянулась к Эмме, пытаясь ухватить её за горло, за волосы, за саму душу, но пальцы первой Тёмной рассыпались пеплом раньше, чем коснулись кожи. — Ты пожалеешь, Спасительница! — Уже, — прошептала Эмма. И Нимуэ исчезла. … На озеро рухнула тишина. Всех Тёмных больше не было. Их голоса, шёпот, тени, чужие века, чужие сделки, чужие смерти — всё оказалось внутри меча. Клинок в руках Эммы почернел почти до самой рукояти. Не блестел. Не сиял. Он будто стал тяжелее мира. Крюк рухнул на колени, хватая воздух. Тьма ушла из него, оставив живого человека — измученного, злого, потрясённого, но живого. Он поднял голову и сразу посмотрел на Эмму. — Свон… Она стояла ещё секунду. Чёрный костюм казался теперь слишком строгим для её ослабевшего тела, волосы прилипли к лицу, пальцы дрожали на рукояти. Меч вобрал всех Тёмных, но удержать такую силу долго она не могла. Это было видно всем: по тому, как побелели губы, как дрогнули колени, как из глаз на миг ушёл чужой холод и прорезалась настоящая боль. Реджина стояла ближе всех. И тоже всё поняла. Меч выскользнул из ослабевших пальцев Эммы и глухо ударился о землю. На миг никто не двинулся. Даже Крюк, всё ещё стоявший на коленях, будто не мог заставить тело подняться. Эмма повернула голову к Реджине. Едва заметно. Почти незаметно для остальных. И кивнула. … Миллс побледнела так, будто удар уже пришёлся по ней. Их разговор у окна, страшный договор, слова «если дойдёт до этого» — всё вернулось сразу. Мэр покачала головой, почти незаметно, одними глазами. Нет. Эмма смотрела на неё. Да. — Реджина… — прошептала Белоснежка, ещё не понимая, но уже чувствуя неладное. Миллс шагнула вперёд. Не героически. Не красиво. Без крика. Без пафоса. Просто женщина, которой снова пришлось сделать невозможное, потому что другой выбор уже сгорел. Она подняла меч. Рукоять обожгла ладони. Реджина зашипела от боли, но не отпустила. Крюк понял слишком поздно. — Нет! Он попытался подняться, но ноги не слушались после того, как из него вырвали тьму. Дэвид рванулся вперёд. Белоснежка закричала. Генри закричал обеим матерям сразу. Робин шагнул к Реджине, но остановился, увидев её лицо. Мэр плакала. Тихо. Без всхлипов. С прямой спиной. — Прости, — сказала она. Эмма улыбнулась. Почти незаметно. Почти прежне. — Спасибо. И Реджина вонзила меч ей в грудь. … Мир не взорвался сразу. Сначала стало тихо. Так тихо, что слышно было, как Крюк срывает дыхание, пытаясь подняться. Как Генри всхлипывает от ужаса. Как Белоснежка повторяет «нет» ещё до того, как разум успевает принять увиденное. Потом меч раскололся. Сила всех Тёмных, запертая внутри клинка, вспыхнула чёрным и золотым одновременно. Она не вырвалась наружу — не смогла. Острие, кровь Спасительницы и последняя магия Экскалибура сработали как замок. Тьма сжалась, закричала тысячей голосов и начала рушиться сама в себя. Эмма выгнулась от боли, но не закричала. Чёрный холод ушёл из её глаз. Черты лица смягчились. Чужая маска Тёмной треснула и исчезла, словно её никогда не было. На одно короткое мгновение перед ними стояла не Тёмная, не сосуд, не оружие и не легенда. Просто Эмма Свон. Бледная. Испуганная. Живая. Она посмотрела на Генри. Потом на Белоснежку и Дэвида. Потом на Киллиана. Губы дрогнули, будто она хотела что-то сказать. Может быть, «простите». Может быть, «я люблю вас». Может быть, ничего — потому что всё уже было сказано взглядом. Крюк сорвался к ней. — Эмма! Она едва заметно улыбнулась. И упала. Реджина подхватила её первой, будто тело само вспомнило их страшный договор раньше разума. Меч выскользнул из раны и с глухим звоном ударился о землю, тут же раскалываясь на свет и пепел. Кровь проступила на чёрной ткани костюма — не ярко, не сразу, но от этого ещё страшнее. Казалось, тьма ушла, а жизнь вместе с ней. — Эмма! — Белоснежка бросилась к дочери и упала рядом на колени. — Нет. Нет, нет, нет… Эмма, открой глаза. Открой глаза, слышишь? Дэвид опустился с другой стороны. Его руки дрожали так сильно, что он сначала даже не смог коснуться лица дочери. — Эмма… малышка, ну же… Генри сорвался вперёд. — Мам! Робин успел перехватить мальчика, но тот вырывался, почти не понимая, кто его держит. — Пустите! Мам! Мам, пожалуйста! — Генри… — Реджина подняла на него глаза, и голос у неё сорвался. — Генри, стой. — Нет! — мальчик смотрел только на Эмму. — Она не может! Она же… она же только что… Он не договорил. Киллиан дополз до неё почти на коленях. На горле ещё темнели следы магии Нимуэ, дыхание было рваным, но он будто не замечал ни боли, ни крови на своих руках. Пират схватил ладонь Эммы и прижал к губам. — Эй. Свон. — Он попытался улыбнуться, но улыбка развалилась сразу. — Открой глаза. Давай. Ты же у нас упрямая, помнишь? Эмма не ответила. — Нет, душа моя… — шёпот стал тише, опаснее, отчаяннее. — Не делай этого. Только не так. Слышишь меня? Белоснежка всхлипнула, прижимая ладони к лицу дочери. — Голд! — крикнул Дэвид, даже не оборачиваясь. — Голд, помоги ей! Старьевщик стоял в нескольких шагах, бледный, неподвижный. Он смотрел на расколотый меч, на исчезающий пепел, на Эмму в руках Реджины — и впервые казался человеком, у которого не осталось ни сделки, ни лазейки, ни правильного слова. — Голд! — сорвался Прекрасный. — Сейчас же! Румпельштильцхен медленно подошёл ближе и опустился рядом. Его пальцы зависли над раной. Золотой свет вспыхнул, слабый, рваный, почти сразу дрогнул. — Ну? — резко спросила Белоснежка. — Что ты ждёшь?! — Снежка… — Дэвид попытался коснуться её плеча, но она отдёрнулась. — Не трогай меня! — Она снова повернулась к Голду. — Верни её. Ты понял? Верни мою дочь. Голд сглотнул. — Тьмы больше нет. — Мне всё равно! — Белоснежка… — Мне всё равно, что там ушло! Верни её! Бэлль подошла к Румпелю сзади, но не сказала ни слова. Даже она понимала: сейчас любые утешения прозвучали бы как ложь. Крюк поднял глаза на старьевщика. — Если ты можешь хоть что-то сделать, делай. — Капитан… — Не называй меня так. Не сейчас. Просто сделай. Голд снова попытался. Золотой свет на миг стал ярче, пробежал по ткани костюма, по коже, по краю раны — и погас. Эмма не шевельнулась. Ни вдоха. Ни дрожи пальцев. Ни слабого звука. На миг Сторибрук потерял Спасительницу окончательно. Реджина сидела неподвижно, всё ещё держа Эмму на руках. На её ладонях была кровь. Она смотрела на неё так, будто не понимала, как это могло оказаться реальным. Как заранее сказанное «если придётся» превратилось в вес тела, которое больше не отвечает. — Я сделала то, что ты просила, — прошептала мэр. Не для остальных. Для Эммы. — Ты слышишь? Ты сама просила. Белоснежка резко подняла на неё глаза. — Не надо. Реджина замолчала. И в эту секунду где-то за деревьями завыла сирена. Звук скорой приближался быстро, слишком буднично для ночи, в которой только что исчезли все Тёмные. Дэвид первым пришёл в себя. Он вытер лицо рукавом, хотя слёз почти не было — только шок, злость и страх. — Вейл уже едет. — Голос Прекрасного был хриплым. — Держитесь. Все. Просто… держитесь. — Она не дышит, — прошептал Генри. Никто не ответил. Киллиан сжал её руку крепче. — Тогда пусть начнёт. — Крюк… — тихо сказала Бэлль. Он даже не посмотрел на неё. — Нет. Я не закончил с ней спорить. Она не имеет права. Белоснежка издала короткий, сломанный звук и снова склонилась к дочери. — Эмма, пожалуйста. Пожалуйста, вернись. Ты слышишь меня? Я здесь. Мы все здесь. Вейл появился вместе с медиками через несколько минут. Он не стал спрашивать, что произошло. Одного взгляда на расколотый меч, пепел на земле и лица собравшихся хватило, чтобы понять: обычного объяснения всё равно не будет. — Отойдите, — сказал он быстро. — Нет, — Киллиан даже не двинулся. — Мне нужно её осмотреть. — Осматривай. — Крюк, — Дэвид положил руку ему на плечо. — Дай ему место. Пират резко обернулся. — Она умирает, Прекрасный. — Я знаю. — Нет. Ты не знаешь. Дэвид выдержал его взгляд, хотя сам едва стоял. — Это моя дочь. Киллиан словно получил удар. Ярость дрогнула, уступая место чему-то более страшному — беспомощности. Он медленно отпустил руку Эммы и отступил на полшага. Только на полшага. Вейл опустился рядом, проверил пульс, потом дыхание. Лицо у врача стало жёстким. — Носилки. Быстро. — Она жива? — спросила Белоснежка. Доктор не ответил сразу, и этого оказалось достаточно. — Вейл, — голос Дэвида стал низким. — Она жива? — Мы забираем её в больницу. — Это не ответ, — сказал Киллиан. Врач посмотрел на него. Без раздражения. Без надежды, которую не мог дать. — Сейчас я не могу обещать ничего. Генри снова рванулся к носилкам. — Мам! Реджина перехватила его, прижала к себе крепко, почти грубо — не чтобы удержать от Эммы, а чтобы мальчик не развалился прямо на месте. — Пусти! — закричал он. — Мама, пусти! — Генри, послушай меня. — Нет! Она не может умереть! Лицо Реджины дрогнуло. — Я знаю. — Не знаешь! Он ударил её кулаком в плечо. Слабо, отчаянно, как ребёнок, которому больше некуда деть боль. Мэр даже не попыталась остановить его руку. Только крепче обняла. — Знаю, — сказала она глухо. — Поверь мне, знаю. Эмму переложили на носилки. Белоснежка шла рядом, цепляясь за край простыни, пока Вейл мягко, но твёрдо не убрал её руку. — Мне нужно работать. — Я еду с ней. — В машине мало места. — Я еду с ней, — повторила Снежка, и в этот раз никто не стал спорить. Киллиан шагнул следом. — И я. Вейл открыл рот, но капитан посмотрел на него так, что врач передумал тратить время. — Один человек внутри, остальные следом, — коротко сказал он. — Решайте быстро. Белоснежка посмотрела на Крюка. В её глазах была боль матери, но и понимание женщины, которая слишком хорошо знала, что значит потерять любимого на расстоянии вытянутой руки. — Иди, — сказала она хрипло. — Снежка… — Дэвид попытался возразить. — Он пойдёт с ней. Киллиан не поблагодарил. Сейчас это слово было бы слишком маленьким. Он просто забрался в машину скорой и снова взял Эмму за руку, осторожно, будто боялся сломать. … Двери захлопнулись. Сирена взвыла снова. Красный свет скользнул по лицам людей у озера: по Белоснежке, которая пошатнулась и только благодаря Дэвиду не упала; по Генри, прижатому к Реджине; по Голду, стоявшему рядом с Бэлль и смотревшему на пепел меча; по Робину, молчаливо державшему мэра за плечо. Скорая тронулась. Киллиан сидел рядом с носилками, не сводя глаз с лица Эммы. Она лежала неподвижно — без тьмы, без чёрного холода в глазах, без голоса Нимуэ в голове. Просто Эмма. Та самая, которая на одно мгновение вернулась к себе, посмотрела на них всех и упала замертво. Пират наклонился ближе. — Держись, душа моя, — прошептал он. — Ты слышишь? Держись. Ты ещё должна вернуться и накричать на меня за то, что я опять полез геройствовать. Эмма не ответила.

***

За окнами скорой Сторибрук расплывался красными вспышками и тёмными деревьями. Древняя тьма исчезла. Нимуэ больше не было. Экскалибур и кинжал стали пеплом. Но победы не чувствовал никто. У озера Реджина всё ещё держала Генри. Мальчик больше не вырывался, только дрожал всем телом и смотрел вслед машине, пока красные огни не растворились между деревьями. — Она вернётся? — спросил он еле слышно. Мэр закрыла глаза. Раньше она бы солгала. Ради него. Ради себя. Ради лишней секунды, в которой можно не видеть правду. Но Эмма только что заплатила слишком высокую цену за ложь. — Я не знаю, — сказала Реджина. Генри всхлипнул, уткнувшись лицом ей в плечо. — Она должна. Миллс прижала сына крепче. — Да, — прошептала она. — Должна. Ночь снова стала тихой. Только теперь эта тишина была не перед бурей. Она была после удара. И где-то впереди, за стеклом больничных дверей, Эмму Свон увозили на носилках — без тьмы, без проклятия, без древних голосов внутри. Женщину, которая на одно мгновение стала собой, улыбнулась тем, кого любила, и упала замертво, оставив Сторибрук с победой, слишком похожей на потерю.