Обмани меня, если веришь в сказки.

Сначала никто не поверил. Даже когда Вейл вышел из операционной и снял маску. Даже когда его лицо сказало всё раньше слов. Даже когда Белоснежка поняла, что сейчас услышит фразу, после которой мир обязан рухнуть, но почему-то продолжит стоять. Сторибрук пережил слишком много невозможного, чтобы смерть Эммы Свон сразу стала фактом. Здесь люди просыпались после проклятий, возвращались из других миров, оживали от поцелуя истинной любви, находили дорогу через порталы, шляпы, волшебные озёра и чужие кошмары. Поэтому первое, что пришло после слов врача, было не горе. Гнев. — Мне жаль, — сказал Вейл. Белоснежка моргнула, будто не расслышала. — Нет. Доктор стоял напротив них в больничном коридоре, уставший, бледный, с глазами человека, который сделал всё возможное и всё равно проиграл. Дэвид рядом с женой не двигался. Он смотрел на Вейла так, словно тот говорил на чужом языке. — Мы пытались вернуть ритм, — продолжил врач. — Несколько раз. Рана была слишком тяжёлой. Магия меча… — Не говори мне про магию, — оборвала Снежка. Голос дрожал, но в нём уже поднималось отчаянное, почти злое упрямство. — В этом городе магия возвращала людей из худшего. — Белоснежка… — Проверь ещё раз. Вейл медленно выдохнул. — Мне правда жаль. — Нет, — повторила она уже громче. — Ты ошибся. Проверь. Ещё. Раз. Прекрасный наконец очнулся и схватил жену за руку, когда та шагнула к дверям операционной. — Снежка. — Не останавливай меня. — Я не останавливаю. — Голос Дэвида сорвался. — Я держусь за тебя, потому что иначе сам упаду. Эта фраза почти сломала её. Почти. Но пока в Белоснежке было больше ярости, чем скорби. Киллиан стоял у стены. На горле ещё темнели следы магии Нимуэ, лицо было серым от бессонной ночи, но глаза оставались живыми — злыми, потемневшими, опасными. Он оттолкнулся от стены и посмотрел на врача. — Где Голд? Реджина, стоявшая рядом с Генри, резко подняла голову. — Крюк… — Нет. Не сейчас. Если кто-то в этом проклятом городе умеет торговаться со смертью, это крокодил. Генри не кричал. В свои шестнадцать он уже был почти одного роста с некоторыми взрослыми в коридоре, но сейчас выглядел не старше, а будто резче очерченным болью. Подросток смотрел на Вейла прямо, слишком спокойно для сына, которому только что сказали невозможное. — Вы уверены? — спросил он. Доктор сглотнул. — Генри… — Я спросил: вы уверены? Реджина положила руку ему на плечо. Не как маленькому ребёнку — так его уже давно нельзя было удержать. Скорее как мать, которая не знает, имеет ли право касаться сына после того, что сделала, но всё равно не может стоять в стороне. Юноша не отстранился. ... Двери в конце коридора открылись. Голд появился почти беззвучно, с Бэлль рядом. Старьёвщик выглядел старше, чем утром. Трость в его руке больше не казалась частью образа — казалось, без неё он действительно мог не удержаться на ногах. Крюк шагнул к нему. — Ты нашёл способ? Румпельштильцхен посмотрел на капитана без привычной усмешки. — Я ещё не знаю, что именно сделал меч. — Он убил её. — Он уничтожил тьму. — Он убил её, — повторил пират. Тише. И от этого страшнее. Бэлль коснулась руки Румпеля, но тот не отвёл взгляда. — Если бы меч просто убил её, последствия были бы другими. Тьма попыталась бы найти нового носителя. Или разорвала бы остатки заклинания. Но ничего этого не произошло. Дэвид медленно поднял голову. — Что это значит? — Это значит, что смерть Эммы не обычная. Белоснежка вцепилась в эту фразу мгновенно. — Значит, её можно вернуть? Голд замолчал на секунду дольше, чем следовало. Этого хватило, чтобы надежда в её глазах стала почти болезненной. — Я не сказал этого. — Тогда скажи. — Снежка… — Скажи! Старьёвщик опёрся на трость. — Я проверю всё, что можно проверить: пепел Экскалибура, обломки клинка, следы магии у озера, старые записи о Нимуэ. Но я не стану обещать вам то, чего может не быть. — Плохой ответ, — холодно сказала Реджина. — Другого пока нет. Киллиан подошёл ближе. — Тогда ищи лучше. Голд выдержал его взгляд. — Угрозы не ускорят магию. — А что ускорит? — Время. Тишина. И то, что вы все сейчас ненавидите больше всего: признание, что мы можем проиграть. — Нет, — сказал Генри. Все повернулись к нему. Подросток сжал книгу сказок так сильно, что побелели пальцы. — Она не просто умерла. Она уничтожила всех Тёмных. Такое не может закончиться просто точкой. Должно быть правило. Лазейка. Что-то. Реджина закрыла глаза на мгновение. В другое время она бы сказала, что жизнь не книга. Сейчас не смогла. — Тогда ищем правило, — сказала мэр. И они начали искать.

***

Первые двое суток были не скорбью, а отрицанием, замаскированным под дело. Дэвид поднял на ноги участок, будто смерть дочери была расследованием, которое можно довести до конца. Руби прочесала берег озера и лес, возвращаясь с запахом крови, пепла и выжженной магии. Реджина закрылась в кабинете мэра с обломками меча и расчертила пол защитными кругами. Голд исчез в лавке среди книг и реликвий, а Бэлль вытаскивала из полок всё, что касалось Экскалибура, Нимуэ, Тёмных, душ и границ между мирами. Август приехал из Бостона той же ночью. Он не стал произносить красивых слов, только снял пальто, посмотрел на Генри и тихо спросил: — Где нужна помощь? Киллиан не спал совсем. Он держался на злости, упрямстве и роме, который так и не выпил. Капитан обошёл место у озера столько раз, что мокрая земля была истоптана его следами. Он искал знак, портал, обрывок магии — что угодно, что доказало бы: Свон не исчезла окончательно. Но озеро молчало. Пепел меча больше не светился. Трава оставалась чёрной. Вода стояла неподвижно, будто ничего не произошло. — Так ты себе могилу рядом выкопаешь, — сказала Реджина, появившись у кромки леса ближе к рассвету. Пират даже не обернулся. — Пришла помочь или добить? — Если бы я хотела добить, ты бы уже лежал. — Утешительно. — Я старалась. Он резко повернулся. — Ты держала меч. Миллс не отвела взгляда. — Да. — Она кивнула тебе. — Да. — Ты знала, что сделаешь. Лицо мэра стало жёстче, но голос остался тихим. — Мы договорились. Если дойдёт до конца, если меч воберёт всех Тёмных, если другого выхода не останется… я должна была закончить. Крюк шагнул к ней. — А если бы я успел? — Она знала, что ты попытаешься. — И всё равно не дала. — Потому что любила тебя, идиот. — Не смей. — Что? Говорить правду? Поздно. Мы все здесь потому, что слишком долго её обходили. На секунду боль в его лице стала почти звериной. — Она должна была позволить мне. — Нет, — отрезала Реджина. — Ты хотел сделать то же самое, что и она. Просто раньше. Это не благороднее. Только удобнее для твоей вины. Капитан отвернулся к воде. — Я не простил её. — У тебя будет много времени злиться. — Это не помогает. — Я не умею помогать мягко. Они стояли рядом в молчании — бывшая Злая Королева и пират, оба слишком хорошо знавшие, как выглядит любовь, когда она превращается в оружие. Потом Крюк спросил тише: — Голд нашёл что-нибудь? — Нет. — Ты? — Нет. — Тогда зачем ты здесь? Реджина посмотрела на чёрную воду. — Потому что если я останусь одна, снова увижу, как она кивает. На это он не ответил. И в ту ночь это было почти милосердием.

***

Белоснежка дольше всех не позволяла говорить о похоронах. Стоило кому-то произнести «прощание», «тело», «подготовить», как она смотрела так, будто перед ней враг. Снежка сидела в комнате Эммы, держа на коленях красную кожаную куртку дочери, и перебирала варианты один за другим: поцелуй истинной любви, остатки светлой магии, волшебная вода, страницы книги, заклинания из Зачарованного леса. Дэвид приносил чай, который остывал нетронутым, и списки, которые сам же составлял вместе с Августом и Генри. Прекрасный держался ровно, действовал чётко, но однажды сын Спасительницы увидел, как дед стоит в коридоре, упершись ладонью в стену, и беззвучно плачет, чтобы никто не услышал. Генри не плакал при взрослых. Это было хуже. Он стал слишком собранным, слишком резким, почти злым в своей методичности. Ходил между лавкой, квартирой Мэри Маргарет и библиотекой, сверял страницы, спорил с Голдом, требовал от Августа вспомнить всё, что тот знал о правилах сказок. Реджина несколько раз пыталась отправить его спать. Каждый раз подросток смотрел на неё так, что мадам мэр замолкала на полуслове. — Я не маленький, — сказал он на вторую ночь, не поднимая глаз от книги. — Я заметила. — Тогда не говори со мной так, будто меня можно уложить в кровать и выключить свет. Реджина сжала губы. — Я говорю с тобой как мать, которая боится потерять ещё и тебя. Генри поднял голову. Злость дрогнула, но не исчезла. — А я говорю с тобой как сын, который уже потерял одну маму. Миллс побледнела. Он сразу понял, как это прозвучало, и устало потёр лицо ладонями. — Я не это имел в виду. — Нет, — тихо ответила Реджина. — Именно это. — Мам… Она подошла ближе и положила перед ним ещё одну книгу. — Тогда ищем дальше. Генри кивнул.

***

На третью ночь Голд сказал то, что все уже начинали понимать. Они собрались в лавке: Белоснежка, Дэвид, Реджина, Генри, Киллиан, Бэлль и Август. На столе лежали обломки меча, пепел Экскалибура, старые страницы, исписанные почерком Румпеля и Бута. В воздухе пахло воском, пылью и отчаянием. — Я не могу вернуть её тело к жизни, — произнёс старьёвщик. Белоснежка закрыла глаза. — Нет. — Снежка… — Не надо. Просто… не надо. В голосе уже не было прежнего крика. Усталость добралась даже до её надежды. Дэвид обнял жену за плечи, и на этот раз она не оттолкнула его. — Ты уверен? — спросил Прекрасный. — Да. Киллиан коротко усмехнулся. — Удивительно, как быстро ты становишься уверенным, когда надежда не твоя. Бэлль хотела вмешаться, но Голд поднял руку. — Пусть. Он имеет право. — Не изображай великодушие, крокодил. — Я не великодушен. Я устал. Разница существенная. — Тогда найди другой способ. — Я искал. — Плохо. Румпельштильцхен посмотрел на него уже без маски. — Думаешь, я не знаю, что такое потерять женщину, которую любишь? Думаешь, мне нужно объяснять, каково это — стоять рядом и понимать, что вся магия мира не покупает тебе ещё один вдох? Ненавидь меня, если легче. Но это не изменит ответ. Крюк отвернулся. Не потому, что согласился. Потому что удар пришёлся слишком точно. — Значит, всё? — спросил Генри. Никто не ответил сразу. ... И именно это стало началом принятия. Не спокойного. Не полного. Не красивого. Просто того состояния, когда человек перестаёт биться о стену лбом, потому что наконец чувствует кровь. Белоснежка впервые позволила Дэвиду говорить о похоронах. Прекрасный впервые сел рядом с женой и признал, что не знает, как жить дальше. Реджина сняла перчатки и посмотрела на ожоги на ладонях, не пытаясь скрыть их магией. Киллиан вошёл в комнату Эммы, взял её красную куртку, прижал к себе — и не смог выйти почти час. Генри впервые заплакал не от ярости, а тихо, в ванной у Мэри Маргарет, включив воду, чтобы никто не услышал. Но Реджина услышала. Не вошла. Просто села за дверью на пол и осталась там, пока сын сам не открыл.

***

Похороны назначили через два дня. Сторибрук пришёл весь. Даже те, кто когда-то боялся Спасительницу, спорил с ней, не доверял ей или обвинял её, стояли на кладбище под низким серым небом. Люди молчали не потому, что им нечего было сказать. Наоборот — слов было слишком много. Эмма вернула им память, семьи, выбор и город. Остановила проклятие. Уничтожила тьму. И умерла так, как жила последние годы: упрямо, отчаянно, не по-сказочному красиво, а по-настоящему страшно — с любовью вместо плана и собственной жизнью вместо платы. Гроб был закрыт. Белоснежка сначала сопротивлялась. Хотела увидеть дочь, поправить волосы, коснуться щеки, убедиться, что Эмма не одна даже там, где уже не слышит. Но Вейл мягко сказал, что лучше так. Рана от меча была не просто физической. Магия оставила следы, которые нельзя было скрыть белыми цветами. Снежка долго смотрела на врача, потом кивнула. Не потому, что согласилась. Потому что сил спорить уже не осталось. Дэвид стоял рядом с женой, держа её за руку. Принц почти не говорил. Он занимался всем, чем только можно было заняться: участком, безопасностью города, людьми, которым нужны были ответы. Чем угодно, лишь бы не сидеть в комнате дочери и не смотреть на куртку, оставшуюся на спинке стула. Реджина пришла в чёрном. Без украшений, без брони мэра, без идеальной собранности, которой обычно отгораживалась от мира. Лицо было спокойным, но те, кто знал её достаточно хорошо, видели: это не спокойствие, а камень, которым она придавила себя изнутри. Генри стоял между двумя семьями — рядом с Белоснежкой и Дэвидом, но рукой держался за Миллс. В день, когда хоронили Эмму Свон, он не хотел выбирать между матерями. И никто не посмел заставить. Киллиан стоял чуть в стороне. Не потому, что его оттолкнули. Снежка сама подошла утром и сказала, что его место рядом с ними. Но пират не смог. Он смотрел на закрытый гроб так, будто если подойдёт ближе, то окончательно признает: это не ловушка ведьмы, не проклятие, не временная потеря памяти, не сон, из которого можно вытащить поцелуем. Это дерево. Земля. Крышка. И женщина, которую он не успел простить, не успел удержать, не успел попросить остаться не героем, а просто живой. Арчи говорил первым. Голос доктора Хоппера дрожал, но он держался. Потом Дэвид попытался произнести речь и почти не смог. Вышло несколько фраз — о дочери, которую они потеряли младенцем, нашли взрослой и снова потеряли; о времени, которого им дали слишком мало; о том, что Эмма всю жизнь думала, будто одна, но ушла окружённая людьми, которые любили её больше, чем она успела поверить. Белоснежка не говорила. Только положила на крышку гроба белую розу и едва слышно прошептала: — Прости, что я не спасла тебя. Генри шагнул вперёд последним. В руках была книга сказок — старая, потрёпанная, с закладками, рисунками и следами пальцев. Он уже был почти одного роста со многими взрослыми в толпе, но в этот момент выглядел моложе своих шестнадцати: не маленьким, а слишком рано повзрослевшим. Юноша долго смотрел на закрытый гроб, потом положил ладонь на крышку. — Ты всегда говорила, что не веришь в сказки, — сказал он тихо. — А потом стала самой настоящей из всех. Реджина закрыла глаза. — Я не прощаю тебя за то, что ты ушла, — продолжил сын Спасительницы, и голос дрогнул. — Но я люблю тебя. И если есть хоть один способ найти тебя… я найду. После похорон город расходился медленно. Люди оставляли цветы у могилы, у участка, у закусочной Бабушки, даже возле двери Booth Group, которую Эмма так и не успела снова открыть по-настоящему. Август долго стоял у свежей земли, не произнося ни слова. Когда Генри подошёл, бывший партнёр Свон только положил руку ему на плечо. — Она бы сказала, что все слишком драматизируют, — тихо произнёс Бут. Генри коротко, болезненно усмехнулся. — Да. А потом сама бы пошла всех спасать. — Именно. — Ты правда думаешь, что она где-то есть? Не просто… исчезла? Август посмотрел на могилу. — Я думаю, что истории редко заканчиваются там, где нам кажется. — Это ответ писателя. — Другого у меня пока нет.

***

И тогда начались поиски Генри. Не громкие, не истеричные, а упрямые и почти злые. Подросток больше не бегал по городу как потерянный ребёнок. Он искал иначе: методично, с карандашом, закладками и бессонными глазами. Перечитывал книгу сказок, отмечал страницы, где смерть оказывалась дверью, а не стеной. Расспрашивал Августа о пустых местах в историях. Сидел в библиотеке до закрытия. Находил старые карты, легенды о нижних мирах, упоминания рек, озёр, порталов и душ, которые «не ушли дальше». Реджина сначала пыталась контролировать его, потом поняла: если запретит, он просто начнёт скрываться. Поэтому села рядом и стала искать вместе. Белоснежка присоединилась на следующий день. Потом Дэвид. Потом Киллиан, хотя читать старые тексты ему явно хотелось меньше, чем выбить ответы из кого-нибудь живого. Голд держался в стороне. Старьёвщик появлялся, смотрел на разложенные книги, иногда поправлял неточный перевод, иногда забирал страницу и возвращал с пометками. Но главного не говорил. Не потому, что не знал совсем. Потому что боялся сказать слишком рано. Ответ пришёл не в лавке и не в библиотеке. Он пришёл у могилы. ... Был поздний вечер. Небо над Сторибруком висело тяжёлое, серое, почти зимнее. Белые цветы у подножия камня начали вянуть от дождя. Белоснежка сидела на скамье неподалёку, Дэвид стоял рядом. Генри листал книгу прямо у могилы, хотя Реджина уже дважды сказала ему не сидеть на сырой земле. Киллиан держался у дерева, будто всё ещё не мог подойти ближе. Арчи пришёл тихо, с зонтом, который так и не раскрыл. Доктор Хоппер посмотрел на имя на камне и сказал осторожно, пытаясь дать им хоть какую-то опору: — Может быть… теперь Спасительница оберегает нас с небес. Фраза была доброй. Правильной для обычных похорон. Слишком обычной для Эммы Свон. Голд, стоявший чуть поодаль, поднял голову. — Нет. Все повернулись к нему. Арчи растерялся. — Я не хотел… — Я знаю, что ты хотел сказать, доктор. Но нет. Она не на небесах. Тишина стала острой. Киллиан медленно оттолкнулся от дерева. — Повтори. Бэлль, пришедшая вместе с Румпелем, побледнела. — Румпель… Старьёвщик опёрся обеими руками на трость. Теперь отступать было поздно. — Эмма не ушла дальше. Белоснежка встала. — Что это значит? — То, что я должен был сказать только тогда, когда был уверен. — Голд посмотрел на свежую могилу, потом на Генри. — Смерть после такого самопожертвования не работает как обычная смерть. Она уничтожила тьму, вобрав всех Тёмных в меч, а затем позволила пронзить себя, чтобы разрушить проклятие окончательно. Это сделало её душу последней печатью. Реджина побледнела. — Говори яснее. — Её тело мертво, — сказал Румпельштильцхен. — Но душа не поднялась. Она застряла. Генри поднялся с земли. — Где? Голд не сразу ответил. — В Преисподней. Белоснежка покачнулась. Дэвид успел подхватить её под локоть. — Нет. Она не заслужила Ад. — Преисподняя — не совсем Ад в человеческом понимании, — сказал старьёвщик. — Это место незавершённых дел. Место душ, которые не могут уйти дальше. — Эмма завершила дело, — резко сказала Реджина. — Она спасла всех. — Именно поэтому Аид её и удержит. Имя прозвучало, как удар колокола. Крюк подошёл ближе. Очень медленно. — Аид? — Хозяин Преисподней, — подтвердил Голд. — Он не любит отпускать тех, кто нарушает порядок. А душа вроде Эммы… светлая, сильная, добровольно загнанная вниз собственной жертвой… для него это не просто пленница. Это трофей. Генри смотрел на него так, будто в мире снова появилась дверь. — Значит, она там одна. Реджина резко повернулась к сыну. — Генри… — Нет. Не начинай. — Подросток сжал книгу. — Ты слышала. Она не ушла. Она застряла. Киллиан уже смотрел только на Голда. — Как туда попасть? — Почти никак. — Не тот ответ. — Капитан… — Я сказал: как? Голд выдохнул. — Есть вход. Озеро. Дэвид нахмурился. — То самое? — Вода помнит переходы между мирами лучше земли. Озеро, где Эмма уничтожила тьму, стало тонким местом. Если использовать пепел Экскалибура, вещь Спасительницы и правильное заклинание, можно открыть путь к границе нижнего мира. Белоснежка сделала шаг вперёд. — Тогда открывай. — Это опасно. Реджина усмехнулась без радости. — Правда? А я уже надеялась на приятную прогулку. Голд посмотрел на неё. — Преисподняя выглядит знакомо, но это ловушка. Она найдёт незавершённое дело каждого из вас и будет давить именно туда. Аид не отпустит Эмму потому, что вы попросите. — Тогда не попросим, — сказал Киллиан. Генри поднял подбородок. — Я иду. — Нет, — одновременно сказали Реджина, Дэвид и Крюк. Юноша медленно обвёл их взглядом. — Я не спрашивал разрешения. — Ты мой сын, — сказала Миллс. — И её тоже. Эти слова ударили сильнее любого заклинания. Мэр побледнела, но не отвела глаз. — Именно поэтому я не позволю тебе прыгнуть в Преисподнюю. — А я не позволю вам снова оставить меня за дверью. Не после того, как вы все клялись больше не скрывать правду. Белоснежка посмотрела на него долго. Потом тихо сказала: — Он идёт. Дэвид резко повернулся. — Снежка… — Я хочу запереть его дома не меньше тебя, — сказала она. — Но если бы меня попытались остановить, я бы всё равно пошла. Он наш внук. И он сын Эммы. Упрямство у него двойное. Реджина закрыла глаза. — Ненавижу, когда ты права. — Я знаю. — Это не значит, что я согласна. — Тоже знаю. Голд оглядел их: Белоснежку, Прекрасного, Реджину, Генри, Крюка, Бэлль. Потом взгляд задержался на Робине, который молча стоял рядом с мэром и, как всегда, не спрашивал, можно ли быть рядом. — Те, у кого с Эммой самая сильная связь, имеют больше шансов найти её быстро, — сказал старьёвщик. — Генри. Белоснежка. Дэвид. Реджина. Крюк. Я проведу вас. — И я, — сказала Бэлль. — Дорогая… — Нет, — мягко, но твёрдо сказала она. — Кто-то должен остаться здесь. Если Аид попытается ударить по городу, ему понадобится защита. Я останусь. Но ты вернёшься, Румпель. И приведёшь их обратно. Голд посмотрел на неё с болью, которую не стал прятать за улыбкой. — Постараюсь. — Нет. Сделаешь. Реджина едва заметно подняла бровь. — Мне нравится, когда она командует. — Не привыкай, — пробормотал Румпель.

***

Подготовка заняла меньше часа. Пепел Экскалибура. Красная куртка Эммы. Вода из озера. Заклинание, которое Голд произносил так, будто каждое слово стоило ему части прошлого. У берега снова собрались те, кто уже однажды видел здесь смерть Спасительницы. Только теперь они пришли не прощаться. Киллиан стоял у самой воды. Генри подошёл к нему с курткой в руках. — Она бы хотела, чтобы ты пошёл. Пират не сразу ответил. — Я знаю. — Тогда почему ты выглядишь так, будто хочешь сбежать? Киллиан горько усмехнулся. — Потому что твоя мать слишком хорошо на меня повлияла. Юноша посмотрел на него серьёзно. — Ты её найдёшь? В лице капитана не осталось ни бравады, ни сарказма. — Я сделаю всё, чтобы вернуть её. И постараюсь не умереть по дороге. — Хорошо. Потому что она бы тебя убила, если бы ты опять полез геройствовать вместо неё. Крюк почти улыбнулся. — Вот теперь звучит как Свон. Голд нарисовал тростью круг у воды и положил куртку в центр. Озеро дрогнуло. Вода пошла кругами, потом потемнела, и в середине появилась воронка — не синяя, не золотая, не похожая на привычные порталы. Чёрная. Глубокая. Тихая. — Последний шанс передумать, — сказал Румпельштильцхен. Реджина фыркнула. — Ты правда плохо знаешь эту семью. Белоснежка взяла Генри за руку. Дэвид — за другую. Реджина встала рядом с сыном. Киллиан шагнул первым, но юноша окликнул его: — Крюк. Пират обернулся. — Мы вместе. Капитан кивнул и протянул руку. Генри взял её без колебаний. ... Они вошли в воду. Холод ударил не по коже — по памяти. На миг каждый увидел своё: Белоснежка — корзину с младенцем, исчезающую в волшебном шкафу; Дэвид — дочь, которую держал на руках всего несколько секунд; Реджина — меч в собственной руке и улыбку Эммы перед ударом; Генри — закрытый гроб; Киллиан — холодную ладонь Свон в скорой и её голос: «Прости». Голд видел больше всех и меньше всех хотел смотреть. Потом вода сомкнулась.

***

Когда они вышли на другой стороне, Сторибрук встретил их красным небом. Город был почти таким же: улица, закусочная Бабушки, башня с часами, лавка Голда, участок. Всё знакомое, но неправильное. Окна темнее. Воздух суше. На асфальте — трещины, словно город стоял не на земле, а на старой ране. Часы на башне не двигались. — Это и есть Преисподняя? — тихо спросил Генри. Реджина огляделась. — У неё отвратительный вкус. — Нет, — сказал Голд. — Наоборот. Она знает наш вкус слишком хорошо. Киллиан уже смотрел вперёд. На главной улице, у самой линии тумана, стояла фигура. Светлые волосы. Чёрный костюм — тот самый, в котором её увезли на носилках, только без крови. Эмма стояла неподвижно, будто ждала их, но не решалась подойти. Белоснежка выдохнула: — Эмма… Фигура подняла голову. Генри рванулся вперёд, но Голд резко схватил его за плечо. — Нет. — Это она. — Возможно. Киллиан уже сделал шаг. Второй. Третий. Его лицо изменилось так, что спорить с ним было бессмысленно. — Свон? Эмма посмотрела прямо на него. В глазах не было тьмы. Не было злости. Только усталость и такая глубокая печаль, что у капитана остановилось дыхание. — Вы не должны были приходить, — сказала она. Голос был её. Свон перевела взгляд на мать, потом на отца, на Генри, на Реджину. На каждом задержалась так, будто пыталась запомнить и одновременно оттолкнуть. — Вам нужно уйти. — Даже не начинай, — сказал Киллиан. На губах Эммы дрогнула слабая, болезненная улыбка. — Ты всё ещё не слушаешь. — Научился у тебя. Генри вырвался из руки Голда и быстро подошёл к ней. Не бросился как ребёнок — подошёл резко, почти зло, будто боялся, что если замедлится, она исчезнет. Обнял крепко, по-взрослому отчаянно. И она оказалась настоящей. Не тенью. Не миражом. Настоящей настолько, насколько могла быть душа в месте, где живые и мёртвые встречались на чужих условиях. Эмма застыла. Потом медленно обняла сына. — Генри… — Даже не начинай, мам. Я не уйду. Она закрыла глаза. — Ты должен. — Нет. Реджина смотрела на Спасительницу так, словно снова слышала тот едва заметный кивок у озера. — Почему ты здесь? Свон подняла голову. — Потому что Аид не любит отпускать тех, кто ломает его правила. И только тогда в конце улицы раздался медленный хлопок. Один. Второй. Третий. Из тумана вышел мужчина в тёмном костюме, с улыбкой, слишком спокойной для хозяина места, построенного из чужих незавершённых дел. — Какая трогательная сцена, — сказал Аид. — Семейное воссоединение, слёзы, объятия. Почти хочется дать вам минуту. Киллиан встал перед Эммой. — Ты не получишь её. Аид улыбнулся шире. — Капитан, какая самоуверенность. Но боюсь, вы неправильно поняли. Я её уже получил. Генри крепче сжал руку матери. Белоснежка шагнула вперёд. — Она не принадлежит тебе. — О, Белоснежка. Всё ещё веришь, что любовь отменяет правила? Как мило. Нет, Эмма Свон не моя собственность. Это было бы грубо. Она мой особый случай. Голд нахмурился. — Что ты сделал? Хозяин Преисподней посмотрел на старьёвщика почти весело. — Я? Ничего. Она сама пришла. Чистая душа, добровольная жертва, последняя печать для тьмы. Вы хоть понимаете, какой след это оставляет? Такая душа не поднимается сразу наверх. Она тонет. От тяжести собственного выбора. Эмма побледнела. — Хватит. — Почему? Они пришли спасать тебя. Пусть знают, от чего. Крюк сжал челюсть. — Мы заберём её. Аид посмотрел на него с искренним интересом. — Попробуйте. Красное небо над Преисподней потемнело. Часы на башне дрогнули, но стрелки так и не сдвинулись. Где-то вдали открылись двери, зашептали голоса, и город мёртвых начал просыпаться. Эмма выскользнула из объятий Генри и посмотрела на всех сразу — испуганно, резко, почти сердито. — Вы правда не понимаете? Он не отпустит меня просто так. И если вы останетесь, он найдёт способ оставить здесь и вас. Реджина вскинула подбородок. — Тогда ему придётся сильно постараться. Белоснежка взяла дочь за руку. — Мы уже хоронили тебя. Второй раз я не уйду. Дэвид встал рядом с женой. — Ни за что. Генри вытер лицо рукавом и посмотрел на мать с тем самым упрямством, которое она слишком хорошо знала. — Я тоже. Киллиан подошёл последним. Не обнял. Не схватил. Только протянул руку, давая ей выбор. — Домой, Свон. Эмма посмотрела на его ладонь. На людей за его спиной. На красное небо. На Аида, который улыбался так, будто уже видел конец истории и находил его забавным. Потом медленно вложила пальцы в руку пирата. — Я не знаю, как выбраться. Киллиан сжал её ладонь. — Разберёмся. Аид тихо рассмеялся. — Вот это я люблю. Надежда. Она так красиво ломается. Вдалеке часы наконец ударили один раз. И Преисподняя закрыла за ними двери.