Обмани меня, если веришь в сказки.

Портал выбросил их на главную улицу так резко, что Генри едва не упал на колени. Робин успел подхватить его за плечо, Реджина тут же схватила сына за другую руку, а потом сама замерла, будто только сейчас поняла, куда они попали. Перед ними был Сторибрук. Почти их Сторибрук: башня с часами, лавка Голда, закусочная Бабушки, участок шерифа, знакомые вывески, ровные фасады домов, пустая дорога, по которой наверху в это время обязательно кто-нибудь ехал бы слишком медленно или слишком шумно. Всё стояло на своих местах, но узнавание не приносило облегчения. Окна были тёмными, асфальт пошёл тонкими трещинами, витрины отражали не людей, а красное небо, низкое и тяжёлое, будто город накрыли изнанкой открытой раны. Воздух пах пеплом, сыростью и больничным холодом — тем самым, который въедается в стены, простыни и кожу, а потом ещё долго не выветривается. Эммы не было. Сначала это даже не уложилось в голове. Все ждали увидеть её сразу — не потому, что кто-то обещал, а потому что иначе было невозможно дышать. Белоснежка наверняка представляла, как бросится к дочери, как обнимет её, как убедится, что та настоящая, пусть бледная, пусть упрямая, пусть с вечной складкой между бровями и готовностью сказать: «Я в порядке», даже если это будет самой очевидной ложью на свете. Дэвид, наверное, уже готовился закрыть жену и дочь собой от любой тени. Генри шёл сюда с тем отчаянным упрямством, с каким когда-то приехал в Бостон: если найти правильную дверь, мама обязательно окажется за ней. Реджина несла в себе слова, которые не могла произнести с той секунды, как меч прошёл сквозь тело Спасительницы. А Киллиан… Киллиан просто хотел увидеть Эмму живой настолько, насколько можно быть живой в Преисподней. Но улица была пустой. Капитан первым шагнул вперёд. — Свон! Голос ударился о фасады домов и вернулся глухим эхом. В конце квартала дрогнул красный туман, но никто не ответил. Ни шагов, ни голоса, ни привычного резкого: «Не ори, я слышу». Только мёртвый город, похожий на их дом ровно настолько, чтобы издеваться. Белоснежка сделала шаг, потом ещё один. Дэвид поймал её за локоть не для того, чтобы остановить, а чтобы удержать, если ноги всё-таки откажут. — Эмма! — позвала Снежка, и в этом имени было всё сразу: страх, вина, материнская надежда и та страшная пустота, которая появляется, когда ребёнка ищешь слишком долго. Генри стоял рядом с Реджиной и сжимал книгу сказок так крепко, что побелели пальцы. Ему было уже шестнадцать; слишком взрослый, чтобы верить обещаниям без доказательств, и всё ещё слишком юный, чтобы спокойно смотреть на место, где должна была быть его мать. — Где она? — спросил подросток. Никто не ответил сразу. Голд стоял у края дороги, опираясь на трость. В нижнем мире старьёвщик выглядел не удивлённым. Это раздражало сильнее всего: Румпельштильцхен был мрачен, насторожен, но не растерян. Он слишком хорошо понимал правила места, куда привёл их всех. — Она здесь, — сказал он наконец. Крюк резко повернулся. — Тогда почему я её не вижу? — Потому что Аид не идиот. Реджина бросила на Голда короткий взгляд и сама договорила: — Если он держит Эмму, то не выставит её посреди улицы с табличкой «заберите домой». Дэвид сжал рукоять меча. — Сейчас не время для сарказма. — А для чего время, Принц? Для красивой речи? Для того, чтобы мы стояли и звали её, пока этот город решает, как именно нас сломать? — Реджина, — тихо сказал Генри. Мэр замолчала. Не потому, что согласилась с Дэвидом. Потому что сын посмотрел на неё так, будто ещё один резкий звук мог окончательно разбить то, что держалось внутри. Киллиан снова повернулся к улице. — Свон! Ответь мне! Пустота. Белоснежка медленно вдохнула. — Он спрятал её. — Или запер, — сказал Голд. Слово повисло между ними. Крюк побледнел почти незаметно, но Реджина всё равно заметила. Эмма слишком хорошо научила всех вокруг читать чужие лица, даже если никто не признавался, что перенимает её привычки. Капитан сжал крюк так, что металл тихо скрипнул. — Тогда найдём дверь, — сказал он. — И сломаем.

***

Участок шерифа оказался первым местом, куда они пошли. Если Преисподняя действительно была искажённой копией Сторибрука, то ответы могли лежать там же, где наверху хранились дела, улики и чужие секреты. По дороге город начал показывать им то, чего никто не хотел видеть. В окнах мелькали лица: знакомые, давно мёртвые, забытые не до конца. Белоснежка увидела женщину из королевства, погибшую во время войны с королевой, и сбилась с шага. Дэвид заметил солдата, которого не успел вытащить из-под обвала. Реджина услышала шёпот из своего хранилища сердец — не слова даже, а дыхание тех, кого она когда-то превратила в собственность. Робин настороженно повернулся к переулку, где на миг мелькнула фигура в капюшоне. А Киллиан не смотрел по сторонам, но Генри заметил, как напряглась его челюсть, когда из тумана донёсся тихий женский смех. — Это место знает, куда бить, — сказал подросток. Голд, шедший впереди, не обернулся. — Оно и создано для этого. Незавершённые дела, вина, сожаления. Здесь всё становится оружием. — Отлично, — мрачно бросила мадам мэр. — Мы пришли в город, где у всех нас слишком много боеприпасов. — Тогда не разбрасывайся ими, — сказал Дэвид. Реджина посмотрела на него холодно. — Я стараюсь. — Плохо. — Хотите обсудить моё поведение сейчас? — Нет, — вмешался Генри. — Не сейчас. Пожалуйста. Это «пожалуйста» ударило сильнее приказа. Взрослые замолчали почти одновременно. … В участке было темно. Стол шерифа стоял на месте, но вместо обычных папок на нём лежали дела с именами умерших. Некоторые листы были пустыми, другие исписаны до последней строки, будто кто-то подробно фиксировал каждую ошибку, каждое сожаление, каждое слово, сказанное слишком поздно. На стене висела карта города, исчерченная красными нитями. Одни сходились у старой часовни, другие — у больницы, третьи тянулись к лесу и обрывались там, где на обычной карте должна была быть граница города. Крюк схватил ближайшую папку и раскрыл. — Где её имя? Голд провёл пальцами по корешкам. — Если Аид держит её отдельно, обычной папки может не быть. — Тогда найди необычную. — Капитан, если будешь рычать громче, бумага не начнёт говорить быстрее. Киллиан сделал шаг к нему. — Румпель. — Крюк, — так же тихо ответил старьёвщик. Несколько секунд мужчины смотрели друг на друга так, будто между ними снова стояли столетия ненависти. Робин, державшийся чуть позади Реджины и Генри, бросил на старьёвщика настороженный взгляд, но вмешиваться не стал. Сейчас любой старый счёт мог стоить им времени. Белоснежка резко закрыла одну из папок. — Это не поможет. Мы теряем время. — Нет, — сказал Голд. — Мы ищем след. — След? — переспросил Дэвид. — В Преисподней всё привязано к незавершённому делу. Если Аид держит Эмму, он должен был привязать её к месту. К страху. К вине. К чему-то, что удерживает душу. Генри поднял голову. — Она умерла, чтобы спасти нас. Реджина отвернулась. На долю секунды. Но этого хватило. — Не начинай, — сказал подросток глухо. Мэр посмотрела на сына. — Генри… — Нет. Не сейчас. Я знаю, что ты скажешь. Что это твоя вина. Что ты должна была остановить её. Что ты должна была сделать что-то другое. Но если мы сейчас начнём винить себя, мы её не найдём. Реджина будто получила пощёчину. Не потому, что он сказал жестоко. Потому что сказал правду взрослым голосом. — Ты прав, — тихо ответила она. Дэвид посмотрел на карту. — Значит, место. Реджина подошла ближе. Долго молчала, водя взглядом по нитям. Потом прищурилась и указала на красную точку за часовней. — Здесь что-то не так. — Что там наверху? — спросил Робин. — Пустой участок, — ответила мэр. — А здесь… Голд уже понял. — Надгробия. Киллиан вышел из участка первым.

***

За старой часовней стоял одинокий камень. Без цветов, без ограды, без чужих имён рядом. Только надпись: Эмма Свон. Под ней — тонкая трещина, медленно ползущая вниз. Белоснежка прикрыла рот рукой. Дэвид застыл рядом с женой, и на мгновение Прекрасный Принц перестал выглядеть человеком, который знает, куда идти и кого спасать. — Что это значит? — спросил он. Голд наклонился, не касаясь камня. — Время. Крюк повернул голову так резко, будто это слово ударило его физически. — Сколько? — Не знаю. — Догадайся. — Когда трещина дойдёт до конца, её душа окончательно станет частью Преисподней. После этого вернуть Эмму будет почти невозможно. — Почти? — спросил Генри. Старьёвщик посмотрел на подростка. На секунду в его лице мелькнуло что-то похожее на жалость. — В таких местах лучше держаться за «почти». Белоснежка резко повернулась к нему. — Ты должен был сказать это раньше. — Я не знал, что Аид уже начал закреплять её здесь. — Но мог догадаться. — Да, — сказал Голд без попытки оправдаться. — Мог. Киллиан наклонился к камню. Не коснулся имени. Только смотрел на буквы так, будто если достаточно долго не моргать, они исчезнут. — Держись, Свон, — сказал он почти беззвучно. — Просто держись. В этот момент часы на башне ударили один раз. Потом второй. Красный туман сгустился у дороги, и из него вышел Аид. Тёмный костюм, спокойная походка, улыбка человека, который заранее знает, где у каждого болит. Он не выглядел чудовищем. В этом и была мерзость. — Ну вот, — сказал он, оглядев их. — Семейный поход. Почти трогательно. Киллиан шагнул вперёд. — Где она? — Ты даже не поздороваешься? А я ведь подготовил город, атмосферу, персональное надгробие. Немного уважения к работе. — Последний раз спрашиваю. — Нет, капитан. Не последний. Ты будешь спрашивать снова и снова. В этом и прелесть отчаяния. Дэвид вытащил меч. — Отведи нас к нашей дочери. Аид перевёл взгляд на него. — Прекрасный Принц. Всё ещё думаешь, что если сказать что-то достаточно твёрдо, мир обязан подчиниться? Белоснежка выступила вперёд. — Не играй с нами. — Белоснежка, я восхищён. Серьёзно. Столько лет, столько бед, а ты всё ещё говоришь так, будто добро — это аргумент. — Нет, — сказала она, и голос вдруг стал тише, опаснее. — Добро — это причина, по которой мы ещё не разорвали тебя на части. Аид улыбнулся. — Вот теперь интереснее. Реджина подняла руку, между пальцами вспыхнула фиолетовая магия. — А если аргумент будет вот таким? Хозяин Преисподней посмотрел на неё почти ласково. — Мадам мэр. Вина вам идёт. Тяжёлая, конечно, но смотрится знакомо. Почти как корона. Лицо Реджины стало каменным. — Ещё слово — и я проверю, насколько тебе нравится собственная Преисподняя. — Видите? Вот это я понимаю разговор. Генри шагнул вперёд, вырвавшись из руки Робина, который попытался удержать его за плечо. — Где моя мама? Аид посмотрел на него, и улыбка стала тоньше. — Автор. Сын двух матерей, обе уверены, что могут защитить тебя, если будут достаточно сильно всё контролировать. Скажи, это утомляет? — Где. Моя. Мама. В голосе подростка не было детской просьбы. Только ярость и страх. Аид чуть склонил голову. — В больнице. Нижний уровень. Если успеете, может быть, даже услышите, как она ещё спорит с судьбой. У неё редкий талант раздражать смерть. Киллиан двинулся к нему, но Дэвид перехватил капитана за плечо. — Не сейчас. — Он знает, что делает, — тихо сказал Голд. — Провоцирует. — Как мило, Румпельштильцхен, ты всё ещё умеешь портить веселье. — А ты всё ещё слишком много говоришь, — ответил старьёвщик. Аид усмехнулся. — Идите. Только помните: чем дольше душа остаётся здесь, тем меньше в ней остаётся того, за чем вы пришли. Белоснежка побледнела. — Что ты с ней сделал? — Я? — Аид почти искренне поднял брови. — Ничего такого, чего она уже не делала с собой. Спасительницы удивительные существа. Дай им выбор между собственной жизнью и чужим спасением — и они даже не торгуются. Киллиан выдохнул сквозь зубы: — Я убью тебя. — Не ты первый обещаешь. — Но я буду последним. На этот раз улыбка Аида дрогнула едва заметно. Потом он исчез, оставив после себя запах серы и холод, будто воздух на секунду забыл, как быть живым. Крюк уже бежал к больнице.

***

Преисподняя версия госпиталя была длиннее, чем должна была быть. Коридоры тянулись слишком далеко, лампы мигали, где-то скрипела каталка, хотя вокруг никого не было. В настоящем здании не существовало лестницы на нижний уровень, но здесь она была: узкая, бетонная, уходящая вниз так глубоко, будто больница росла корнями в саму тьму. Реджина шла рядом с Генри, но больше не пыталась оттеснить его назад. Белоснежка и Дэвид держались впереди, Голд считывал магию с каждым шагом, а Робин замыкал группу, то и дело оглядываясь на красный туман за спиной. Киллиан молчал. Это молчание было опаснее любых угроз. На лестнице воздух становился всё холоднее. Не ледяным, как магия Ингрид или Эльзы. Другим. Подвальным. Мёртвым. Пахло железом, влажным камнем и лекарствами. Генри прижал книгу к груди. — Она там, да? Голд остановился на ступень ниже. — Да. — Живая? Румпельштильцхен не ответил сразу. Киллиан резко повернулся. — Не смей молчать. — Душа не жива в обычном смысле. — Голд, — сказал Дэвид предупреждающе. Старьёвщик устало выдохнул. — Она существует. Она держится. Пока этого достаточно. — Нет, — сказал Генри. — Недостаточно. Реджина тихо коснулась его плеча. — Мы близко. — Ты не знаешь. — Нет. Но если я сейчас скажу другое, ты развалишься. А мне нужно, чтобы ты держался. Подросток посмотрел на неё. И кивнул. Не потому, что стало легче. Потому что Реджина сказала правду. Внизу их встретила железная дверь. На ней не было замка. Только имя. Эмма Свон. Крюк схватился за ручку, но дверь не дрогнула. — Эмма! — Белоснежка обеими ладонями прижалась к холодному металлу. — Ты слышишь нас? Сначала была тишина. Потом — слабый звук. Не голос. Вдох. Сдавленный, болезненный. Генри побледнел. — Мам? За дверью что-то шевельнулось. — Генри?.. — Голос был хриплым, почти сорванным. Белоснежка всхлипнула. — Эмма! Киллиан ударил крюком по двери. — Свон, отойди! — Не… могу. Эти два слова сделали с ним то, чего не смог сделать даже Аид. Пират на мгновение застыл, будто воздух выбили из лёгких. Потом обернулся к Голду. — Открой. — Я пытаюсь. — Пытайся быстрее. Реджина встала рядом со старьёвщиком. — Вместе. — Без самодеятельности. — Румпель, если сейчас начнёшь командовать, я открою дверь твоей головой. — Рад видеть, что чувство юмора при тебе. — Это не юмор. Они ударили магией одновременно. Золото и фиолетовый свет впились в металл, дверь задрожала, имя Эммы вспыхнуло белым. Дэвид добавил удар мечом, Киллиан снова врезал крюком в ручку. Генри стоял рядом, стиснув зубы, и выглядел так, будто готов разнести весь нижний мир руками. … Дверь сорвалась с петель. Камера была маленькой. Слишком маленькой для человека, который всю жизнь задыхался от чужих стен. Каменные стены, холодный пол, цепи, вбитые в стену. И Эмма. Она сидела у стены, запястья были скованы, губа разбита, на скуле темнел синяк. Чёрный костюм был порван у плеча, волосы спутались, лицо осунулось. На шее виднелись следы пальцев — не свежие, но достаточно тёмные, чтобы Белоснежка издала такой звук, будто её ударили. На руках виднелись полосы от цепей. На виске запеклась кровь. И всё равно, когда Эмма подняла голову, в её глазах была та самая упрямая искра, из-за которой Киллиан когда-то понял: эту женщину невозможно просто спасти, с ней можно только идти рядом. — Вы… правда пришли. Генри бросился к ней первым, но Киллиан оказался рядом почти одновременно. Пират опустился на колени и замер, будто боялся коснуться и причинить боль. — Свон… Она попыталась улыбнуться. — Вид у тебя паршивый. — Ты видела себя? — Не было зеркала. Голос сорвался на середине фразы. Генри уже держал её за руку. — Мам, я здесь. Мы здесь. Эмма посмотрела на сына, и вся её защита рассыпалась. — Ты не должен был приходить. — Ты бы тоже не послушала. Она закрыла глаза. — Да. Белоснежка опустилась рядом, но не стала хватать дочь в объятия. Снежка видела синяки, цепи, то, как Эмма старается не морщиться от каждого движения. — Что он с тобой сделал? Свон отвела взгляд. — Хотел доказать, что вы не придёте. — Идиот, — сказал Дэвид тихо и страшно. — Он совсем не знает нашу семью. Эмма попыталась вдохнуть глубже, но закашлялась. Киллиан мгновенно потянулся к ней. — Осторожно. — Не командуй. — Даже сейчас? — Особенно сейчас. Реджина подошла к цепям. Руки у мэра дрожали, хотя голос оставался ровным. — Прости. Эмма посмотрела на неё. — Реджина… — Не спорь. Просто дай мне открыть. — Это был мой выбор. — Сейчас не лучшее время для твоего героического упрямства. — Моего? — Да, мисс Свон. Твоего. Не присваивай мне все недостатки. На миг между ними почти мелькнуло что-то живое, прежнее. Потом цепи щёлкнули и упали на пол. Эмма попыталась встать, но ноги не удержали. Киллиан подхватил её сразу — осторожно, будто она могла рассыпаться. — Я могу идти, — пробормотала она. — Разумеется. — Тогда отпусти. — Нет. — Крюк… — Душа моя, ты заперта в подвале Преисподней, избита, истощена и всё равно споришь. Я восхищён. Но не настолько, чтобы слушаться. Она хотела ответить, но сил не хватило. Вместо этого просто позволила ему держать себя. Для Эммы Свон это было почти признанием поражения. … Голд осмотрел стены камеры. — Аид держал её здесь, чтобы ослабить связь с живыми. Чем слабее душа, тем быстрее надгробие забирает имя. Дэвид резко повернулся. — То есть он пытал её. — Да, — сказал Румпельштильцхен без украшений. — Именно это он и делал. Белоснежка встала. Лицо у неё изменилось. Это была уже не только мать, нашедшая дочь. Это была Белоснежка из Зачарованного леса — женщина, способная идти против королев, чудовищ и богов, если они тронули её семью. — Мы забираем её. — Сначала надо понять как, — сказал Голд. — Душа не может просто пройти через портал, если Аид уже начал закреплять её здесь. Киллиан крепче прижал Эмму к себе. — Говори проще. — Амброзия. Генри поднял голову. — Что это? — Еда богов, — ответил старьёвщик. — В нижних мирах она может вернуть душу к жизни. Настоящей жизни. — Тогда идём за ней, — сказал подросток. — Не все, — отрезал Голд. — Портал наверх будет нестабилен. Остальные должны ждать у выхода. За амброзией пойдут двое: Эмма — потому что это нужно ей. И тот, кто удержит её связь с жизнью. Киллиан даже не дал никому открыть рот. — Я. Белоснежка побледнела. — Нет. — Да. — Киллиан… — Снежка, — сказал он мягче, чем кто-либо ожидал, — вы можете спорить со мной потом. Сколько угодно. Но сейчас я иду с ней. Эмма с трудом повернула голову. — Ты не обязан. — Не начинай, Свон. — Я серьёзно. — Я тоже. И если ты сейчас скажешь, что мне лучше уйти, я, клянусь, пожалею, что у меня только одна рука: второй я бы закрыл тебе рот. Генри неожиданно выдохнул почти смешок. Нервный, больной, но настоящий. Эмма тоже попыталась улыбнуться. — Грубо. — Зато честно. Эмму вывели из больницы почти на руках. Белоснежка хотела идти рядом, но Киллиан не отпускал Свон ни на секунду. Генри несколько раз оглядывался, будто боялся, что мать исчезнет прямо у него на глазах. Реджина шла впереди, готовая ударить магией по любой тени. Дэвид прикрывал сзади. Голд вёл их короткими переулками, где стены будто сдвигались, пытаясь задержать. Робин держался рядом с Реджиной: не вмешивался, не давил, но был достаточно близко, чтобы принять удар, если нижний мир решит напомнить, что за надежду здесь всегда берут цену. У портала они разделились. Генри не хотел оставаться. — Я пойду с мамой. — Нет, — сказала Эмма сразу. — Мам… — Генри, нет. Подросток посмотрел на неё с такой болью, что она едва выдержала. — Ты обещала вернуться. — Я вернусь. — Не «постараюсь»? — Не «постараюсь». Киллиан отвёл взгляд. Он слишком хорошо знал цену обещаний, данных в местах, где сама реальность питается чужой болью. Реджина положила руку сыну на плечо. — Ты нужен у портала. — Почему? — Потому что если всё начнёт рушиться, кто-то должен будет не дать нам всем остаться здесь из принципа. — Это не смешно. — Я не шутила. Генри сжал книгу, потом кивнул. Не потому что согласился. Потому что понял: спор отнимет время. Перед уходом Белоснежка всё-таки коснулась лица дочери. Очень осторожно, будто боялась, что Эмма исчезнет от одного прикосновения. — Я только нашла тебя. Свон закрыла глаза на секунду. — Я знаю. — Тогда не заставляй меня снова тебя хоронить. Эмма не ответила сразу. Врать она устала, а правду сказать было страшно. — Я вернусь, — повторила она. Дэвид обнял дочь одной рукой — коротко, крепко, почти сердито. — Мы ждём тебя у портала. Не геройствуй. Эмма слабо усмехнулась. — Ты вообще меня знаешь? — Поэтому и говорю. Реджина стояла чуть в стороне. Когда Эмма посмотрела на неё, мэр сжала губы. — Я должна была остановить тебя тогда. — Нет. — Да. — Реджина… — Не спорь. Просто вернись. Я не собираюсь объяснять Генри, почему снова не удержала одну из его матерей. Эмма посмотрела на сына. И кивнула.

***

Путь к амброзии лежал через реку Потерянных Душ. Чем дальше Эмма и Киллиан уходили от остальных, тем сильнее истончались улицы Сторибрука. Дома становились похожи на декорации, за которыми не было ничего, кроме тумана. Шум воды звучал как тысячи голосов, смешанных в один поток. Свон шла медленно. Слишком медленно для себя прежней. Несколько раз Киллиан хотел поднять её на руки, но она каждый раз бросала такой взгляд, что он ограничивался тем, что держал её за талию и делал вид, будто это не помощь. — Ты ужасно упрямая, — сказал он. — Сам такой. — Это не оскорбление, если правда. — Тогда не жалуйся. У берега она остановилась. В серой воде мелькали лица: девочка из приёмной семьи, заключённая, женщина у свечи на двадцать восьмой день рождения, Тёмная, мёртвая на носилках. Лица сменяли друг друга так быстро, что у Эммы перехватило дыхание. Здесь не просто показывали прошлое. Здесь подсовывали все версии её самой, которые она пыталась пережить. Киллиан осторожно коснулся её руки. — Не смотри слишком долго. — Легко сказать. — Нет. Не легко. Но я всё равно сказал. Она выдохнула почти смешок. — Ты ужасно утешаешь. — Зато стабильно. Мост через реку был узким, каменным, мокрым от тумана. У середины Эмма остановилась, вцепившись пальцами в его рукав. — Я боюсь, — сказала она вдруг. Он повернулся к ней. — Знаю. — Не умереть. Не теперь. Я боюсь вернуться и снова всё испортить. Киллиан нахмурился. — Ты умерла, чтобы спасти нас. — Вот именно. — Эмма… — Каждый раз, когда я думаю, что наконец могу остаться, случается что-то ещё. Проклятие. Тьма. Меч. Смерть. Может, дело не в Аиде. Может, дело во мне. Его лицо стало жёстче. — Не смей говорить так, будто ты проклятие. — А если я и есть причина, по которой всем больно? — Боль приходит не потому, что ты живёшь, Свон. Она приходит потому, что мы любим. И да, иногда это паршиво. Но я предпочту боль от любви к тебе пустоте без тебя. Она посмотрела на него — избитая, измученная, упрямая, живая даже после смерти. — Ты всегда так говоришь, когда хочешь, чтобы я перестала спорить? — Нет. Иногда я целую. — Не лучший момент. — Согласен. Он всё равно наклонился ближе — не для поцелуя, а чтобы коснуться лбом её лба. — Домой, душа моя, — прошептал Киллиан. — Просто идём домой. Амброзия росла в саду за каменными воротами. Серебристые стебли тянулись из чёрной земли, листья светились мягким золотом. Воздух там был другим — теплее, чище, почти живым. Эмма шагнула вперёд, но Киллиан удержал её. — Подожди. — Что? Он смотрел на сад слишком внимательно. — Слишком просто. Навыки полученные во времена работы в Booth Group, годы чтения чужих лиц и ловушек, вернулись мгновенно. Слишком удобная дорога. Слишком открытые ворота. Слишком явный ответ. — Это отвлечение, — сказала она. В ту же секунду земля дрогнула. Далеко позади, там, где Голд должен был открыть портал, небо вспыхнуло синим. Не красным, не чёрным — живым. Портал уже открылся. Киллиан побледнел. — Аид. Сад начал осыпаться. Золотые листья темнели прямо на глазах, стебли скручивались, земля расходилась трещинами. Амброзия превращалась в пепел. Всё было ловушкой. Не чтобы убить их. Чтобы задержать. Эмма бросилась к ближайшему стеблю, но он рассыпался в пальцах. — Нет. — Свон! — Нет! Она упала на колени, пытаясь найти хоть один живой лист, хоть один плод, хоть что-нибудь. Пепел лип к ладоням. Киллиан схватил её за плечи. — Нужно уходить! — Мы не можем! Это был шанс! — Его больше нет! — Нет! Голос сорвался. Не на злость — на отчаяние. Киллиан резко притянул её к себе. — Посмотри на меня. Она не смотрела. — Эмма! Свон подняла глаза. В них было то, чего он боялся больше всего: понимание. Она уже всё рассчитала. Портал открыт. Остальные наверху или почти наверху. Аид использовал поход за амброзией, чтобы пройти самому. Если Киллиан останется здесь, она потеряет не только жизнь — она потеряет его. — Нет, — сказал он сразу. — Крюк… — Нет. — Ты должен вернуться. — Даже не начинай. — Генри там. Мои родители. Реджина. Если Аид прошёл наверх… — Мы пойдём вместе. — Я не успею. — Тогда я останусь. Она схватила его лицо руками. — Нет. Ты не останешься здесь из-за меня. — Забавно. Кажется, именно это ты сейчас делаешь. — Киллиан… — Нет. Я уже слышал все твои речи про жертвы, правильный выбор и то, что кто-то должен остаться. Она невольно усмехнулась сквозь слёзы. — И всё равно никогда меня не слушаешь. — В самых важных вещах — нет. Земля снова дрогнула. Где-то вдали вспыхнул свет портала. Эмма посмотрела в ту сторону и закрыла глаза всего на секунду. — Генри там. Киллиан ничего не ответил. — Мои родители там. Реджина. Все. — И ты тоже должна быть там. — Не успею. Он шагнул к ней. — Тогда я останусь. На этот раз она покачала головой почти с нежностью. — Вот поэтому я тебя и люблю. Киллиан замер. Даже сейчас эти слова ударили сильнее любого заклинания. — Эмма… Она коснулась его щеки. — Ты должен идти. — Нет. — Должен. — Нет. — Киллиан Джонс. — Не используй этот тон. — Какой? — Тот самый, которым ты заставляешь людей делать невозможное. Несмотря ни на что, она тихо рассмеялась. И именно в этот момент магия сорвалась с её пальцев. Киллиан понял слишком поздно. Золотой свет вспыхнул между ними, отрезая его от неё. Он рванулся вперёд, но натолкнулся на невидимую стену. — Нет! — Прости. — Эмма! Он ударил по барьеру крюком. Безрезультатно. — Не смей! — Если останешься, всё было зря. — Мне плевать! — А мне нет! На мгновение они просто смотрели друг на друга через золотое сияние. — Скажи Генри, что я люблю его. — Скажешь сама. — Киллиан… — Сама, Свон. Его голос дрогнул. — Потому что я вернусь за тобой. Улыбка появилась на её лице — маленькая, усталая, но настоящая. — Я знаю. Магия резко усилилась. Киллиана отбросило назад, прямо к мосту. Портал вспыхнул ярче, словно почувствовал живую душу рядом. Он снова попытался подняться, снова рванулся к ней, но земля уже расходилась трещинами, сад осыпался пеплом, а сама Преисподняя словно отталкивала его прочь. — Эмма! Она стояла среди золотого света и смотрела только на него. — Иди! — Я вернусь за тобой! На этот раз её улыбка стала чуть шире. — Знаю. Портал вырвал его из Преисподней.

***

Наверху у озера бушевал ветер. Вода кипела чёрным и синим, Голд держал заклинание из последних сил. Белоснежка, Дэвид, Реджина, Робин и Генри уже прошли через портал. Старьёвщик стоял у самой кромки воды, бледный от напряжения, но не отпускал магию, пока воронка не выплюнула последнего живого. Киллиан вылетел из воронки и рухнул на мокрую землю. Генри сразу бросился к нему. — Где она? Пират поднялся на локтях. Выглядел он так, будто его снова вытащили из кораблекрушения, где остался весь мир. — Где мама? — повторил подросток. Киллиан не ответил. И этого хватило. Белоснежка вскрикнула и шагнула к воде, но Дэвид успел схватить жену. Реджина подняла руку, пытаясь разорвать остатки портала магией, но воронка схлопнулась раньше, чем заклинание сорвалось с её пальцев. Озеро стало гладким. Тихим. Обычным. — Нет, — сказала Снежка. — Нет, нет, нет… Генри смотрел на Крюка. — Ты оставил её? Капитан вздрогнул, будто получил удар. — Она заставила меня уйти. — Ты оставил её! — сорвался юноша. Реджина резко обняла сына за плечи, но удержать шестнадцатилетнего подростка было уже не так просто. Он вырывался, злой, перепуганный, почти взрослый в своей боли. — Она спасла нас, — сказал Киллиан хрипло. — Снова. — Я не хочу, чтобы она снова нас спасала! — крикнул Генри. — Я хочу, чтобы она вернулась! Голд медленно опустил трость. — Аид прошёл наверх. Реджина резко повернулась. — Что? — Амброзия была отвлечением. Пока они искали её, он использовал открытый путь. Белоснежка побледнела. — Значит, Эмма… — Осталась внизу, — сказал Киллиан. Голос почти не звучал. Дэвид закрыл глаза. Прекрасный держал жену одной рукой, другой сжимал меч так крепко, что костяшки побелели. Реджина посмотрела на озеро, на гладкую воду, на место, где портал только что закрылся. На собственные ладони, которые снова оказались пустыми. — Тогда мы откроем его ещё раз. Голд покачал головой. — Не сейчас. — Я не спрашивала, когда тебе удобно, Румпель. — Реджина… — Нет. — Мэр подняла глаза. В них уже не было только вины. Там была ярость. Холодная, точная, опасная. — Сначала Аид. Потом Эмма. Киллиан медленно поднялся. Он едва держался на ногах, но в лице появилось то самое выражение, от которого даже враги обычно делали шаг назад. — Нет, — сказал он. — Сначала Аид умрёт. Потом я верну Свон. Генри посмотрел на него сквозь слёзы. — Мы вернём. Пират повернулся к нему. Несколько секунд они смотрели друг на друга — мужчина, который любил Эмму, и сын, который уже второй раз потерял мать. Потом Киллиан кивнул. — Да. Мы. Озеро молчало.

***

А далеко внизу, под красным небом, Эмма стояла одна среди пепла амброзии и смотрела на место, где исчез портал. Она не знала, услышали ли её последние слова. Не знала, успели ли они выбраться. Не знала, что Аид уже прошёл наверх. Но впервые за долгое время она не опустила руки. — Ладно, — прошептала Свон в пустоту. — Значит, придётся выбираться самой. За её спиной город мёртвых зашевелился. Часы на башне ударили снова, и красное небо стало темнее. Преисподняя закрылась. А наверху началась новая война.