Обмани меня, если веришь в сказки.

Портал закрылся за ними слишком тихо. Без грома, без вспышки, без последнего крика из Преисподней — просто вода в озере вздрогнула, потемнела и снова стала водой. Обычной. Холодной. Непроницаемой. Будто ничего не случилось. Будто внизу не осталась женщина, которая в очередной раз выбрала чужое спасение вместо собственного. Крюк стоял на берегу первым. Портал выбросил его на колени, но подняться он не смог не из-за боли. Тело слушалось. Сердце — нет. Несколько секунд капитан смотрел на гладкую поверхность озера, не моргая, будто если отвернётся, это станет правдой окончательно. — Нет, — выдохнул он. — Нет, нет, нет… Белоснежка рванулась к воде так резко, что Дэвид едва успел схватить её за плечи. — Эмма! — крикнула она. — Эмма! Ответа не было. — Снежка, стой! — Отпусти меня! — Там больше нет прохода! — Тогда откройте его! — она обернулась к Голду, и в голосе было столько отчаяния, что даже старьёвщик на миг опустил глаза. — Румпель, открой его снова! Голд стоял у самой кромки воды, держась за трость. После всего, что произошло, он выглядел почти старым — не бессильным, нет, но человеком, который впервые не мог купить выход из ловушки. — Не могу. — Не говори мне этого. — Портал закрылся. — Открой другой! — Снежка… — Не смей, — оборвала она. — Не смей говорить моё имя так, будто всё уже кончено. Дэвид держал жену, но сам смотрел на озеро с таким выражением, будто готов был броситься туда даже без магии, даже без шанса. Генри стоял неподвижно, прижав к груди книгу сказок. Лицо подростка было бледным, слишком взрослым и слишком детским одновременно. — Где мама? — спросил он. Никто не ответил. Он повернулся к Крюку. — Где она? Капитан медленно поднялся. Слова не шли. Никакие. Не было ни шутки, ни бравады, ни дерзкой фразы, которой можно было бы закрыть дыру в груди. — Она осталась. Генри качнул головой. — Нет. Реджина закрыла глаза. Она знала это выражение. Сама слишком часто стояла на краю похожей правды и пыталась отрицанием заставить мир передумать. — Генри… — Нет! — подросток резко отступил от неё. — Нет, вы не будете сейчас говорить мне, что она всех спасла. Я не хочу это слышать. Она всегда всех спасает. Всегда. И что? Нам теперь опять стоять и гордиться? Белоснежка всхлипнула. Дэвид сжал челюсть так сильно, что на лице выступили желваки. Крюк сделал шаг к мальчику, но остановился. Он не имел права утешать. Не сейчас. Не когда Эмма вытолкнула его первой. Не когда он снова оказался живым из-за неё. — Я должен был остаться, — сказал пират глухо. Реджина резко повернулась к нему. — Не начинай. Он посмотрел на неё почти с ненавистью. — Ты сейчас правда хочешь сказать мне, что я не прав? — Я хочу сказать, что если ты сейчас развалишься, Генри станет ещё хуже. Эти слова ударили точно. Жестоко. Почти по-эмминому. Крюк посмотрел на подростка и замолчал. Голд тихо сказал: — Аид мёртв. Его власть сломана. Если там остался хоть какой-то выход… — Если? — Крюк резко шагнул к нему. — Ты сказал «если»? — Да. — Тогда найди не «если». Найди способ. Старьёвщик выдержал его взгляд. — Думаешь, я не пытался бы, если бы мог? — От тебя я ожидаю чего угодно, кроме честной беспомощности. — Увы, капитан, сегодня придётся пережить разочарование. Белоснежка снова посмотрела на воду. — Мы не можем оставить её там. — Мы уже оставили, — тихо сказал Генри. Эта фраза добила всех сильнее крика.

***

В Сторибрук они вернулись не победителями. Люди встречали их на главной улице, ждали новостей, пытались понять по лицам, кого можно обнять, а к кому лучше не подходить. Никто не спрашивал первым. В этом городе уже научились читать плохие новости по тишине. Робин стоял рядом с Реджиной, всё ещё бледный после битвы, с рукой на плече сына, и это должно было быть чудом. В другой день бывшая королева, возможно, позволила бы себе поверить, что хотя бы одна судьба не оборвалась. Но рядом с ними стояла Зелина с ребёнком на руках, а чуть дальше — гномы, у которых уже не хватало одного голоса. … Соня погиб после смерти Аида. Нелепо. Быстро. Так, что потом никто не мог подобрать правильных слов. Последний всплеск магии, сорвавшийся с площади, обрушил часть старой каменной кладки. Почти все успели отскочить. Он — нет. Никакого красивого подвига. Никакой великой жертвы, которую можно было бы произнести над могилой и утешиться. Просто один поздний шаг. Одна секунда. Одна проклятая случайность. Ворчун кричал тогда так, что Бабушка пыталась увести его силой. — Нет! — рявкнул гном, сжимая в руках шапку брата. — Нет, так не бывает! Он всегда опаздывал! Всегда! Почему сейчас он вдруг оказался вовремя?! Никто не ответил. Потому что ответа не было. … Похороны назначили на следующий день. Эммы рядом не было. И это делало всё происходящее почти невыносимым. Кладбище Сторибрука после дождя выглядело слишком обычным. Мокрая трава, серые камни, цветы у старых надгробий, влажный воздух, от которого пальцы быстро немели. Никакого синего огня. Никаких богов. Никаких дверей между мирами. Только город, который снова хоронил одного из своих. Гномы стояли у свежей могилы тесной группой. Уже не семеро. Шестеро. Эта неправильная арифметика была видна даже тем, кто не знал их близко. Ворчун не плакал. Он смотрел на землю так, будто мог прожечь её взглядом и заставить вернуть брата обратно. Арчи говорил недолго. Слишком длинная речь была бы ложью. Слишком красивая — оскорблением. — Соня был частью семьи, — сказал он тихо. — А семья — это не только те, кто всегда рядом, когда всё хорошо. Это те, чьего отсутствия невозможно не заметить. Весельчак шумно вдохнул. Простачок опустил голову. Ворчун сжал шапку сильнее. — Он бы сказал, что мы слишком шумим, — хрипло произнёс один из гномов. — Он бы уже спал, — буркнул Ворчун. И только после этого у него дрогнули губы. Белоснежка закрыла глаза. Дэвид стоял рядом, держа жену за руку. Реджина держалась чуть поодаль, рядом с Робином, но взгляд её всё время возвращался к другой могиле. Не к свежей. К той, которая появилась слишком рано. Emma Swan. Камень с этим именем стоял среди других, холодный и невозможный. Белые буквы резали глаза. Генри смотрел на них так, будто если моргнёт, надпись исчезнет. Крюк не смотрел на похороны. Не потому, что ему было всё равно. Наоборот. Ему было уже слишком много. Смерть Сони, слёзы Белоснежки, каменное лицо Дэвида, Генри с книгой в руках, Реджина, которая прятала вину за злостью. Всё это складывалось в один и тот же приговор: они вернулись. Эмма — нет. … После церемонии люди начали расходиться не сразу. Кто-то обнимал гномов. Кто-то оставлял цветы. Кто-то просто стоял рядом, потому что слов всё равно не было. Бабушка увела Ворчуна почти силой, когда тот начал ругаться на букет, который «стоял неправильно». Остальные поняли: так он держится. Пусть хоть так. Генри остался у могилы матери. — Генри, — тихо сказала Белоснежка. — Я ещё побуду. Дэвид шагнул к нему. — Мы можем остаться вместе. — Я сказал, что побуду, а не что хочу, чтобы вы все смотрели на меня. Принц замер. Ответ был резким, почти грубым. Но подросток тут же сжал губы, будто пожалел. — Прости. Дэвид покачал головой. — Не надо извиняться. Реджина подошла ближе. — Ты можешь злиться. Генри повернул к ней голову. — Я знаю. — На меня тоже. — Я знаю. Это было хуже крика. Мэр хотела что-то сказать, но слова не нашли выхода. Она могла раздавать приказы, угрожать, спасать, ломать проклятия и строить стены вокруг собственного сердца. Но перед сыном, который снова потерял мать, все её острые фразы становились бесполезными. Крюк стоял у надгробия чуть в стороне. Он не вмешивался. Не потому, что не хотел. Потому что сам едва держался. Голд подошёл последним. Бэлль была с ним, но держалась на расстоянии — достаточно близко, чтобы он чувствовал её присутствие, и достаточно далеко, чтобы помнить: доверие не возвращается по щелчку. — Есть способ? — спросил Генри, не оборачиваясь. Старьёвщик молчал слишком долго. — Нет, — сказал он наконец. Подросток резко повернулся. — Ты даже не попробовал. — Я попробовал. — Тогда попробуй ещё. — Генри… — Нет. Не говори со мной как со взрослым, когда тебе удобно, и как с ребёнком, когда не хочешь отвечать. Есть способ вернуть её? Голд выдержал его взгляд. На этот раз без сделки, без ухмылки, без привычной игры. — Я не знаю. — Ты всегда знаешь. — Нет. Я просто очень убедительно делаю вид. Тишина стала тяжёлой. Крюк коротко усмехнулся, но без веселья. — Впервые за долгое время честно, крокодил. — Не привыкай. Белоснежка подошла к камню и осторожно коснулась имени дочери пальцами. — Она не должна была снова быть одна. Дэвид встал рядом с женой. — Снежка… — Нет. Мы отправили её одну в этот мир ребёнком. Потом она всю жизнь думала, что никому не нужна. А теперь… теперь она снова где-то одна. Крюк закрыл глаза. Эти слова были не упрёком ему, но попали туда, где и так всё кровоточило. — Я должен был остаться. Реджина резко повернулась. — И что? Умереть вместе с ней? Думаешь, ей бы стало легче? — Не тебе говорить мне, чего она хотела. — А тебе? — голос мэра стал жёстче. — Она вытолкнула тебя не потому, что решила красиво пострадать. Она хотела, чтобы ты жил. Чтобы Генри не потерял всех сразу. Чтобы хоть кто-то вернулся. Капитан шагнул к ней. — Не превращай её смерть в план, Реджина. — А ты не превращай свою боль в доказательство любви. Робин тихо сказал: — Хватит. Удивительно, но оба замолчали. Генри сел на мокрую траву рядом с надгробием. — Я остаюсь. Белоснежка посмотрела на внука. — Генри… — Я знаю, что она может не вернуться. Я знаю. Не надо говорить мне это лицами. Но я останусь ещё немного. Крюк опустился рядом с камнем на одно колено. — Я тоже. Дэвид хотел возразить, но не смог. Что он мог сказать? Что нужно идти? Что пора домой? Это слово сейчас звучало жестоко. Дом без Эммы был просто местом, где слишком много пустых комнат. Реджина посмотрела на сына, потом на имя на камне. — Отлично, — сухо сказала она. — Будем сидеть на кладбище и ждать чуда. Очень в духе нашей семьи. Генри не улыбнулся, но взгляд стал чуть мягче. — Ты остаёшься? — Я же сказала: очень в духе нашей семьи. Робин тихо коснулся её руки. Бывшая королева не отстранилась. Голд задержался ещё на несколько секунд, затем повернулся к Бэлль. — Пойдём. Бэлль посмотрела на могилу Эммы. — Она вернулась бы за каждым из нас. Румпельштильцхен не ответил. — Румпель. — Да, — сказал он глухо. — Вернулась бы. И в этом «да» было больше вины, чем в любой длинной речи.

***

Ночь опускалась медленно. Люди уходили, возвращались, приносили горячий чай, пледы, что-то из еды, к которой никто почти не прикасался. В конце концов на кладбище остались только самые близкие: Генри, Крюк, Белоснежка, Дэвид, Реджина, Робин. Голд и Бэлль ушли к лавке — не потому, что им было всё равно, а потому что старьёвщик слишком хорошо понимал: магии у него нет. Ответов тоже. Генри сидел у могилы с книгой на коленях. Он не открывал её. Просто держал так, будто обложка могла стать последней ниткой, связывающей его с матерью. — Ты замёрзнешь, — сказала Реджина. — Ничего. — Генри. — Я не маленький. — Я знаю. — Тогда не говори так. Она села рядом, не обращая внимания на влажную траву и испорченное пальто. — Хорошо. Он покосился на неё. — Ты только что согласилась без спора? — Не привыкай. На этот раз уголок губ у подростка дрогнул. … Крюк стоял перед надгробием. Долго. Потом медленно опустился на одно колено и провёл пальцами по имени. Emma Swan. Холодный камень. Две невозможные строчки. Всё, что осталось от женщины, которая никогда не умела уходить тихо. — Свон, — сказал он почти шёпотом. — Я не знаю, слышишь ли ты. И если слышишь, то, вероятно, уже закатываешь глаза, потому что я стою на кладбище и разговариваю с камнем. Дэвид хотел отойти, дать ему личное пространство, но Белоснежка удержала мужа за руку. Не из любопытства. Из страха остаться наедине со своей болью. — Ты сказала, что я всё равно буду спорить, — продолжил капитан. — Так вот. Я спорю. С Зевсом, с судьбой, с Преисподней, с кем угодно. Ты не закончила, слышишь? Не с Генри. Не с родителями. Не со мной. И если кто-то там пытается убедить тебя в обратном, передай ему, что я найду способ всё испортить. Генри поднял голову. — Думаешь, она слышит? Крюк не обернулся. — Нет. Ответ был честным. Слишком честным. — Но я всё равно скажу. На случай, если она решит сделать вид, что не слышала. Подросток сглотнул и отвернулся. Белоснежка прижала ладонь к губам. Дэвид обнял её за плечи. Реджина смотрела в сторону, но по напряжению в лице было видно: она слышит каждое слово. Крюк закрыл глаза. — Возвращайся, Эмма. Пожалуйста. … И в этот момент земля дрогнула. Сначала почти незаметно. Так, что можно было принять это за усталость, за дрожь в ногах, за очередной обман надежды. Потом сильнее. Капли дождя на траве вспыхнули белым светом. Воздух стал теплее. Реджина вскочила первой. — Генри, назад! Дэвид вытащил меч. Робин схватился за лук. Белоснежка шагнула к надгробию дочери раньше, чем Принц успел её удержать. Камень с именем Эммы треснул. Крюк замер. — Свон? Никто не двигался. Трещина прошла через буквы, но надгробие не рассыпалось. Из-под земли поднялся белый свет — не синий огонь Аида, не чёрная магия Тёмных, а что-то другое. Тёплое. Ровное. Невозможное. Генри прошептал: — Мам? Свет вспыхнул. … Эмма упала на траву рядом со своим надгробием. Не появилась красиво. Не вышла из сияния как героиня легенды. Просто рухнула на колени, потом на ладони, тяжело хватая воздух, будто до этого слишком долго была под водой. Волосы спутались, лицо было бледным, одежда порвана и испачкана пеплом. Но она дышала. Крюк оказался рядом первым. — Эмма! Она подняла голову. Несколько секунд смотрела на него так, будто не сразу верила, что видит настоящего человека, а не очередную ловушку. — Киллиан? Он выдохнул так, будто только сейчас вспомнил, как это делается. — Да. Я здесь. Она перевела взгляд на камень. — Это… кладбище? — Боюсь, да. — Моё? Он попытался улыбнуться, но не смог. — У богов отвратительное чувство юмора. Эмма хотела ответить, но закашлялась. Капитан подхватил её за плечи, и она не оттолкнула его. Может быть, не было сил. Может быть, после Преисподней она наконец позволила себе на секунду не держаться одной. Генри бросился к ней почти одновременно с Белоснежкой. — Мам! Свон повернулась на голос сына. И всё, что ещё оставалось от её защиты, просто исчезло. — Генри. Подросток обнял её так сильно, что она тихо охнула от боли, но не попросила отпустить. Наоборот — вцепилась в него обеими руками. — Ты вернулась, — выдохнул он ей в плечо. — Похоже на то. — Не шути. — Я не умею иначе. — Ты обещала. — Знаю. — Больше так не делай. Эмма закрыла глаза. — Очень постараюсь. — Это ужасный ответ. — Лучший из доступных. Белоснежка уже плакала. Она опустилась рядом и коснулась лица дочери дрожащими пальцами, будто боялась, что та снова исчезнет. — Эмма… моя девочка… Свон посмотрела на мать. После всего — после проклятий, Тьмы, смерти и Преисподней — эти слова всё ещё попадали туда, где больнее всего. — Привет, мам. Снежка всхлипнула и обняла её. Дэвид опустился рядом, положил руку дочери на затылок и прижал обеих к себе. Принц не говорил сразу. Он был из тех, кто всегда находил слова для надежды, для битвы, для чужого страха. Но сейчас только держал их и молчал. — Пап, — тихо сказала Эмма. Вот это его сломало. Дэвид закрыл глаза, и плечи у него дрогнули. — Мы здесь. — Вижу. — Не пугай нас так больше. — Это, кажется, семейное. Белоснежка сквозь слёзы почти рассмеялась. — Она точно наша дочь. Реджина стояла чуть в стороне. Не подходила. Не потому, что не хотела. Потому что вина держала сильнее любых цепей. Эмма заметила её сразу. Конечно заметила. Даже после смерти привычка читать лица никуда не делась. — Реджина. Мэр напряглась. — Мисс Свон. — Серьёзно? — Извини. Я не знала, как обращаться к человеку, которого сама проткнула мечом. Генри резко поднял голову. — Мама… Эмма осторожно высвободила одну руку и посмотрела на бывшую королеву. — Я сама просила. — Это не делает меня менее убийцей. — Это делает тебя человеком, который выполнил план. — Ужасный план. — Да. Но наш. Реджина молчала. Лицо у неё было слишком ровным, чтобы не выдать, как сильно она держится. — Мы поговорим, — сказала Свон. — Но не сейчас. Я только что выпала из белого света на собственную могилу. У меня лимит тяжёлых разговоров. Крюк фыркнул. Не весело — с облегчением, которое почти больно слушать. — Определённо Свон. Робин подошёл к Реджине и мягко коснулся её спины. Та не отстранилась. Эмма снова посмотрела на Крюка. — Ты говорил со мной. Он застыл. — Ты слышала? — Не всё. Не словами. Но там был свет. И я знала… — она сглотнула. — Я знала, что ты споришь. Капитан закрыл глаза на секунду. — Всегда. — Я не знала, куда он ведёт. — Свет? Она кивнула. — Зевс сказал, что это мой выбор. Но я не знала, вернусь ли сюда. Не знала, получится ли вообще. Генри крепче сжал её руку. — Получилось. Эмма посмотрела на сына, потом на родителей, на Реджину, на Робина, на Крюка. — Да. Получилось. Крюк наклонился и поцеловал её осторожно — не как человек, победивший смерть, а как тот, кто всё ещё боится, что это сон. Эмма ответила не сразу. Потом пальцы сжались на вороте его куртки, и капитан выдохнул ей в губы так, будто наконец снова оказался в мире живых. Генри демонстративно посмотрел в сторону. — Я рад, конечно, но я всё ещё здесь. Свон отстранилась первой. — Привыкай. — Мам! Крюк тихо усмехнулся. — Хороший мальчик. Быстро учится страдать от родительской романтики. — Не помогай, — сказала Эмма. — Я? Никогда.

***

Возвращение не исправило всё сразу. Это оказалось самой неприятной частью. Сказки любили заканчивать историю на объятиях, поцелуе и сиянии. Реальность добавляла больницу, анализы, дрожь в руках, кошмары и слишком много людей, которые приходили «просто проверить», пока Эмма не пригрозила вывесить график посещений и штрафовать за нарушение. Доктор Вейл осмотрел её дважды, потом ещё раз, потому что Белоснежка смотрела на него так, будто готова была выучить медицину за ночь и спорить по каждому пункту. — Физически — истощение, обезвоживание, ушибы, следы магического воздействия, — сказал врач наконец. — Но сердце бьётся. Дыхание стабильное. Насколько я могу судить, она жива. — Насколько можете судить? — переспросил Дэвид. Вейл снял очки. — Дэвид, она вернулась из Преисподней. Я врач, а не специалист по олимпийским чудесам. — В этом городе пора открывать такую должность, — пробормотала Эмма с койки. Крюк, сидевший рядом, посмотрел на неё с укором. — Ты должна отдыхать. — А ты должен был дать мне поспать, а не сидеть и сверлить меня взглядом. — Я моргал. — Подозрительно редко. — Пиратская выучка. — Медицински сомнительно. Белоснежка, услышав их перепалку, впервые за день выдохнула почти спокойно. Дочь ворчала. Крюк отвечал. Генри сидел у окна и листал книгу, но каждые несколько секунд проверял, не исчезла ли мать. Это было не счастье. Ещё нет. Но уже жизнь. Реджина пришла вечером. Одна. Без Робина, без Генри, без попытки спрятаться за сарказмом. Она остановилась у двери палаты и постучала по косяку. — Можно? Эмма лежала, прислонившись к подушкам. Крюка Белоснежка буквально выгнала за горячим какао, и Свон подозревала, что это было согласовано заранее. — Если ты пришла извиняться, у меня плохие новости: я не в форме для длинных речей. — Повезло. Я тоже. Мэр вошла и закрыла дверь. Несколько секунд они молчали. Не враждебно. Просто обе знали: есть вещи, которые нельзя разрезать одной фразой и вынуть без боли. — Я видела тебя, — сказала Эмма. — Там. В свете. Не по-настоящему, наверное. Но видела. Реджина напряглась. — И? — Ты выглядела ужасно. — Спасибо, мисс Свон. Твой талант к утешению растёт. — Я про вину. — Я поняла. Свон посмотрела на неё устало, но прямо. — Ты сделала то, о чём мы договорились. — Я убила тебя. — Ты помогла мне остановить Тёмных. — На бумаге звучит лучше. — Реджина. Бывшая королева замолчала. — Если бы ты не сделала этого, Крюка затянуло бы вместе со всеми Тёмными. Или я потеряла бы контроль. Или Нимуэ выиграла бы. Мы обе знали, на что идём. — Генри не знал. — И поэтому злится? — Не так, как раньше. Он уже не маленький мальчик, которого можно отвлечь обещанием хэппи-энда. Он всё понимает. И от этого хуже. — Он простит. — Ты не можешь это знать. — Нет. Но я знаю Генри. Реджина коротко усмехнулась. — Как всегда, оптимизм в самый неудобный момент. — Не оптимизм. Упрямство. Пауза стала мягче. — Робин жив, — сказала Эмма. Лицо мэра изменилось. — Да. — Я рада. — Соня умер. — Знаю. — Из-за нас. — Из-за Аида. — И из-за нас тоже. Свон не стала спорить. Ложь сейчас была бы оскорблением. — Значит, будем жить так, чтобы его смерть не стала просто ещё одной ценой в списке. Реджина долго смотрела на неё. — Ты правда только что вернулась из мёртвых и уже читаешь мне мораль? — Да. — Невыносима. — Взаимно. Мэр почти улыбнулась. Потом подошла ближе и неожиданно осторожно коснулась руки Эммы. — Я рада, что ты вернулась. Свон посмотрела на их руки. — Я тоже. — Только не заставляй меня повторять. — Не буду. — И не рассказывай Крюку, что я была мила. — Поздно. Он это почувствует. Реджина закатила глаза. — Пираты.

***

Несколько дней после возвращения прошли странно. Не спокойно — Сторибрук не умел спокойно. Но без немедленной катастрофы. Робин остался с Реджиной, и это само по себе казалось чудом, которое никто не решался обсуждать слишком громко. Зелина училась быть матерью и не превращать каждый разговор с сестрой в магическую дуэль. Голд снова ходил вокруг Бэлль осторожно, как человек, который понимает: его ещё не простили, и, возможно, не простят быстро. Белоснежка и Дэвид пытались не душить дочь заботой, что получалось у них плохо. Генри делал вид, что не проверяет мать каждые десять минут, что тоже получалось плохо. А Крюк ждал. Эмма видела это. Он не давил. Не требовал разговоров, не спрашивал каждую ночь, что ей снится, не пытался превращать боль в романтический подвиг. Но был рядом: приносил какао с корицей, появлялся у участка с пончиками, спорил с ней из-за отчётов, дразнил, когда она слишком долго смотрела в одну точку. И каждый раз, когда она просыпалась от кошмара и хваталась за горло, будто снова чувствовала пальцы Аида, он сидел рядом до утра. … Первый кошмар случился на третью ночь после больницы. Эмме снилась камера в нижнем госпитале. Цепи на запястьях. Голос Аида у самого уха: «Они не придут». Потом свет, который не вёл никуда, а только показывал лица тех, кого она оставила. Генри отворачивался. Белоснежка плакала у пустого надгробия. Крюк стоял по другую сторону барьера и бил крюком по сияющей стене, пока металл не стал чёрным от крови. Она проснулась с криком. Киллиан оказался рядом мгновенно. Не схватил, не прижал силой — просто сел на край кровати и поднял руки так, чтобы она видела: он здесь, он не угроза. — Свон. Это я. Эмма задыхалась. — Я не… я не там. — Нет. Ты здесь. Со мной. Она вцепилась пальцами в одеяло. — Не говори «дома». Он понял не сразу. — Что? — Дом. Не говори. Там, в свете… я не знала, куда он ведёт. И если бы я сказала себе «домой», а он привёл бы не сюда… Голос сорвался. Капитан осторожно сел ближе. — Тогда не буду. — Глупо. — Нет. — Я боюсь слова. — После всего, что мы видели, слово — не самое странное, чего можно бояться. Она закрыла лицо руками. — Я должна быть рада. — Ты жива. Это не значит, что тебе выдали инструкцию по правильной радости. Эмма опустила руки и посмотрела на него устало. — Ты всегда такой умный после полуночи? — До полуночи я слишком занят тем, что выгляжу потрясающе. Она не удержалась и слабо усмехнулась. — Идиот. — Твой. Слово повисло между ними. Мягкое. Почти опасное. Эмма смотрела на него долго. — Да, — сказала она наконец. — Мой. Киллиан замер так, будто это простое слово оказалось сильнее любого заклинания. Потом улыбнулся — не дерзко, не привычной пиратской усмешкой, а тихо. Почти беззащитно. — Рад, что мы это прояснили. — Не зазнавайся. — Боюсь, поздно. Она потянулась к нему сама. Поцелуй вышел усталым, солёным от слёз и слишком честным, чтобы прятаться за шутками. После него Крюк остался рядом до утра. Просто сидел у изголовья, держал её за руку и не говорил, что всё будет хорошо. За это Эмма была благодарна сильнее, чем могла признать.

***

На следующий день жизнь попыталась снова стать обычной. Не слишком успешно. Белоснежка принесла завтрак, которого хватило бы на небольшой отряд. Дэвид сделал вид, что не проверяет окна и двери каждые полчаса. Генри принёс книгу сказок, сел рядом с Эммой и сказал, что просто читает, хотя страница не переворачивалась почти двадцать минут. Реджина зашла под предлогом «рабочего вопроса», посмотрела на Свон, убедилась, что та дышит, и ушла, не признавшись даже себе, зачем приходила. Крюк держался лучше всех. По крайней мере, пытался. Он не говорил о будущем слишком прямо. Не давил, не строил планов вслух, не произносил слов, которые могли напугать сильнее любого проклятия. Но иногда Эмма ловила на себе его взгляд — слишком долгий, слишком серьёзный для очередной шутки. В такие моменты капитан будто хотел сказать что-то важное, но каждый раз останавливался. — Что? — спросила она однажды вечером, когда они сидели на кухне у её родителей. — Ничего. — Ложь. — Профессиональное наблюдение? — Наблюдение. Он усмехнулся и отвёл взгляд. — Просто думаю. — Опасное занятие. — Согласен. Не моё. — Киллиан. Он посмотрел на неё. В глазах было что-то такое, от чего у Свон на секунду перехватило дыхание. — Я думал, что потерял тебя. — Я знаю. — Нет, — тихо сказал он. — Не знаешь. Она замолчала. — Там, у твоей могилы, я пытался понять, что скажу, если ты вернёшься. Перебрал в голове десятки красивых фраз. Ужасно раздражающих, разумеется. — Разумеется. — А потом ты появилась, и я не смог сказать почти ничего. Эмма опустила взгляд на кружку с какао. — Ты сказал достаточно. — Для тебя — может быть. — А для тебя? Киллиан долго молчал. Потом чуть улыбнулся, но на этот раз улыбка была не защитой, а обещанием, которое он ещё не решался произнести. — Для меня, Свон, кажется, уже давно недостаточно просто «достаточно». Она хотела спросить, что он имеет в виду. Правда хотела. Но внутри что-то испуганно сжалось: слишком много счастья, слишком близко, слишком рано после смерти. Поэтому Эмма сделала то, что умела лучше всего, — спряталась за сухой фразой. — Звучит подозрительно. — Ты меня знаешь. — Именно поэтому и подозрительно. Он рассмеялся тихо, накрыл её руку своей и не сказал больше ничего. И она была почти благодарна ему за это. Почти. … Кошмары не ушли. Они просто стали тише. Иногда Эмме снилось надгробие. Иногда свет, который в последний момент гас. Иногда Аид стоял в пустой церкви и говорил, что все двери ведут вниз. Иногда Крюк шёл к ней по белому коридору, а за его спиной поднималась тень в плаще.

***

В ту ночь сон пришёл особенно ясно. Она стояла в белом свете, но свет был холодным. Вокруг стояли пустые стулья, а на каждом лежала книга сказок, открытая на одной и той же странице. На странице была она. На кладбище. У надгробия. Только теперь камень был не треснутым, а целым. Впереди стоял Крюк. Спиной к ней. — Киллиан? Он не обернулся. Она пошла быстрее. С каждым шагом воздух становился холоднее. Потом рядом с ним появился человек в плаще. Лица не было видно. Только тень под капюшоном. — Кто ты? — спросила Эмма. Фигура подняла руку. Крюк упал. Она закричала и проснулась. … В комнате было темно. Киллиан спал рядом — живой, тёплый, с рукой, перекинутой через её талию. Несколько секунд Свон просто смотрела на него, заставляя себя дышать. Потом осторожно выбралась из кровати, накинула куртку и вышла на улицу. Сторибрук был тихим. Обычным. Не живым, не зловещим — просто ночным. Фонари горели вдоль пустой дороги, окна домов спали. Участок шерифа стоял тёмный, только над входом мерцала лампа. Эмма шла без цели, пока ноги сами не привели её к кладбищу. К своему надгробию она больше не подходила одна. По крайней мере, обещала себе не подходить. Нарушила обещание через неделю. Очень в её стиле. Камень всё ещё стоял там. Треснувший, но не исчезнувший. Голд сказал, что такие следы не уходят быстро. Иногда вообще не уходят. Эмма присела перед ним, обхватила себя руками. — Ну, — тихо сказала она. — Похоже, ты теперь часть декора. Ветер прошёл между деревьями.И тогда она услышала шаги. Свон поднялась мгновенно. Рука сама потянулась к пистолету, хотя против большинства местных бед он помогал примерно как вежливая просьба к дракону не дышать огнём. — Кто здесь? Сначала ответа не было. Потом из тени между деревьями вышла фигура в тёмном плаще. Капюшон скрывал лицо. Незнакомец остановился у дальнего ряда могил — достаточно близко, чтобы Эмма поняла: это не случайный прохожий. Достаточно далеко, чтобы темнота продолжала его прятать. — Серьёзно? — сказала Свон, чувствуя, как страх из сна превращается в холодную злость. — Плащ, ночь, кладбище. Вы хотя бы иногда пытаетесь не выглядеть подозрительно? Фигура молчала. Эмма сделала шаг вперёд. — Я шериф. И у меня была очень плохая неделя. Так что говори быстро. Незнакомец чуть повернул голову. На миг под капюшоном блеснуло что-то светлое — не лицо, скорее отражение. — Эмма Свон. Голос был незнакомым. Низким. Спокойным. Слишком спокойным. Она напряглась. — Обычно после этого начинается что-то плохое. — Твоя история не закончилась. — Да, мне уже говорили. Кто следующий? Ещё один бог? Пророк? Дальний родственник, о котором никто не знал? Фигура не ответила на насмешку. — Любовь откроет дверь. Свон медленно прищурилась. — Какую ещё дверь? — Ту, которую ждут по ту сторону. Холод прошёл по коже. Не магия. Предчувствие. То самое, которое слишком часто оказывалось правдой. — Кто ты? Незнакомец отступил на шаг. — Спроси книгу. — Какую книгу? Но фигура уже растворялась в темноте. Не порталом, не дымом. Просто шагнула между деревьями — и исчезла так, будто её там не было. Эмма бросилась следом, но за могилами оказался только пустой ряд, влажная трава и следы, которые обрывались у старого дуба. — Да ладно, — выдохнула она. За спиной послышался знакомый голос: — Скажи, что это была прогулка. Мне будет куда спокойнее. Свон обернулась. Крюк стоял у дорожки в расстёгнутой куртке, с растрёпанными волосами и лицом человека, которого разбудило отсутствие рядом любимой женщины, пережившей смерть слишком недавно. — Я кое-кого видела. Он сразу перестал шутить. — Кого? — Не знаю. Плащ. Капюшон. Всё как мы любим. — Что он хотел? Эмма посмотрела туда, где исчез незнакомец. — Сказал, что любовь откроет дверь. Киллиан медленно подошёл ближе. — В этом городе даже любовь не может просто быть любовью? — Видимо, нет. Он взял её за руку. Пальцы были холодными. — Мы разберёмся. — Ты слишком спокойно это говоришь. — Внутри я очень драматично ругаюсь. Она почти улыбнулась. Потом вспомнила сон, Крюка, падающее тело, фигуру в плаще — и улыбка исчезла. — Я видела его во сне. Капитан осторожно повернул её к себе. — Почему не сказала? — Надеялась, что это просто кошмар. — А теперь? Эмма посмотрела на треснувшее надгробие, на тёмные деревья, на пустую дорожку, где ещё минуту назад стоял незнакомец. — А теперь думаю, что у нас проблема. Крюк сжал её руку крепче. — Тогда завтра начнём с книги. — А сегодня? — Сегодня ты пойдёшь со мной. Туда, где кровать, какао и крайне раздражающий пират, который не даст тебе бродить по кладбищу одной. Эмма выдохнула. Он не сказал «домой». Не заставил это слово звучать как обещание. Просто назвал место, куда можно вернуться на одну ночь. — Ладно, — сказала она. — Но если этот тип испортит мне хотя бы один спокойный день, я его арестую. — А если он окажется богом? — Всё равно арестую. Крюк усмехнулся. — Вот за это я тебя и люблю, душа моя. Они ушли с кладбища вместе. За их спинами треснувшее надгробие на миг слабо блеснуло в лунном свете, а среди деревьев, там, где исчез незнакомец в плаще, тихо шелестнула страница. Эмма ещё не знала, какую дверь имели в виду. Но кто-то уже ждал, когда она откроется.