Обмани меня, если веришь в сказки.

После возвращения из Преисподней Эмма довольно быстро поняла: чудо не отменяет последствий. Оно просто возвращает туда, где эти последствия наконец получают возможность догнать. Сторибрук пытался жить дальше — открывались магазины, в закусочной Бабушки снова спорили из-за пирогов, в участке копились отчёты, Генри делал вид, что занимается обычными подростковыми делами, хотя всё чаще застывал над книгой сказок и смотрел в одну страницу слишком долго. Снаружи всё почти выглядело нормально. Почти — любимое слово этого города. Свон не доверяла этому «почти» ещё со времён Бостона. В Booth Group Август часто повторял: если человек слишком старательно показывает спокойствие, смотри не на лицо — смотри на руки. Лицо врёт лучше всех. Пальцы — хуже. Теперь это правило работало против неё самой. Она могла сказать родителям, что всё в порядке. Могла бросить Крюку сухую шутку, когда тот слишком долго задерживал взгляд. Могла улыбнуться сыну и пообещать, что просто устала. Но руки выдавали её первыми. Они начинали дрожать без предупреждения. Иногда — в участке, когда шериф подписывала очередной отчёт. Иногда — за завтраком у родителей, когда Белоснежка ставила перед ней тарелку и делала вид, что это не третья порция за утро. Иногда — посреди улицы, если кто-то хлопал дверью слишком резко, и звук на миг превращался в лязг цепей из нижнего госпиталя. Пальцы холодели, магия под кожей не отзывалась, а перед глазами вспыхивал белый свет — тот самый, в который она вошла, не зная, куда он приведёт. Хуже были видения. Они приходили не как обычные сны — не мягко, не постепенно, а резким ударом по сознанию: кладбище, меч, фигура в капюшоне, её собственные руки, дрожащие так сильно, что магия гасла раньше, чем успевала родиться. Потом боль. Падение. Чей-то крик. Иногда Спасительница видела лицо Генри. Иногда — родителей. Иногда — Киллиана, который тянулся к ней и не успевал. … Первый настоящий приступ случился на глазах у капитана. Они стояли у причала. День был серым, вода в гавани билась о борта «Весёлого Роджера», и всё могло бы выглядеть почти мирным, если бы хозяйка магии не попыталась поднять с палубы упавший ящик. Простая мелочь. Даже не заклинание — движение рукой, привычное как вдох. Только сила не пришла. Вместо неё по пальцам прошла дрожь, острая, унизительная, и ящик остался лежать на месте. — Свон? — Всё нормально. — Я задал один вопрос, а ты уже соврала. Почти рекорд. Она сжала руку в кулак и спрятала её в карман куртки. — Я просто устала. — Ты вернулась из Преисподней, сражалась с богом мёртвых и пару дней назад спорила с врачом, потому что он запретил тебе кофе, которого ты даже не пьёшь. Усталость — не откровение. — Тогда зачем спрашиваешь? Пират подошёл ближе, но не тронул её. После кошмаров он научился не хватать её внезапно. Это бесило и трогало одновременно. — Потому что ты всё ещё пытаешься пережить это одна. — Я не одна. — Нет. Ты просто ведёшь себя так, будто нам разрешено стоять рядом, пока мы не задаём неудобных вопросов. Свон подняла на него взгляд. — Не начинай. — Как скажешь. Но когда твоя рука дрожит так, что ты не можешь использовать магию, это уже не просто плохой день. Она отвернулась к воде. — Я справлюсь. — Разумеется. Ты же Эмма Свон. Справляться — твой любимый способ не говорить правду. Она резко повернулась. — А ты у нас теперь эксперт по правде? Киллиан не обиделся. Это было хуже. Мужчина только посмотрел на неё тише, внимательнее. — Нет. Просто человек, который слишком хорошо знает, как выглядит бегство. Ответ задел больнее, чем должен был. Спасительница хотела возразить, но пальцы снова задрожали, и на этот раз капитан увидел. Она выругалась себе под нос и сжала кулак сильнее. — Не смотри так. — Как? — Будто я сейчас развалюсь. — Я смотрю так, будто боюсь, что ты уже разваливаешься, а мне снова придётся узнавать об этом последним. Молчание между ними стало слишком плотным. В гавани крикнула чайка, где-то у причала скрипнул канат, и эти обычные звуки только усилили напряжение. — Я хожу к Арчи, — сказала Эмма наконец. Крюк моргнул. Вот этого он явно не ожидал. — Правда? — Не делай такое лицо. — Я просто пытаюсь понять, почему ты сказала это так, будто призналась в преступлении. — Потому что в этом городе визит к психологу иногда выглядит подозрительнее, чем магическая дуэль посреди улицы. Он чуть улыбнулся. — Не буду спорить. — Родители не знают. Генри тоже. — Почему? — Потому что они и так смотрят на меня так, будто я могу исчезнуть, если слишком резко чихну. — А мне сказала? — Ты поймал меня на дрожащих руках. Не зазнавайся. — Поздно. — Конечно. На секунду уголок её губ дрогнул, но улыбка не удержалась. Стоило снова взглянуть на собственную руку, как всё вернулось: стыд, злость, страх. Спасительница, которая не может призвать магию, когда ей страшно. Почти смешно. Почти.

***

Кабинет Арчи пах чаем, старыми книгами и чем-то спокойным, что в Сторибруке казалось подозрительным само по себе. Эмма сидела в кресле напротив стола, пальцами перебирая край рукава. Психолог не торопил. Это раздражало. Женщина привыкла к людям, которые давят, требуют, спрашивают в лоб. Молчание вынуждало говорить самой, а это было почти нечестно. — Это не первый кошмар, — сказал Арчи. — Вау. Ты правда хорош. Он мягко улыбнулся. — Эмма. Она вздохнула и откинулась на спинку кресла. — Нет. Не первый. — Они повторяются? — Место меняется. Смысл — нет. — Какой смысл? Свон посмотрела в окно. На улице проходили люди, кто-то смеялся у витрины, и от этого ей вдруг стало злостно. Не потому, что они смеялись. Потому что мир продолжался, а внутри у неё всё ещё иногда стояла камера с цепями. — Я снова не успеваю, — сказала шериф. — Каждый раз. Генри отворачивается. Родители не могут меня найти. Киллиан умирает. Иногда я сама стою у своего надгробия и не могу прочитать дату, потому что она всё время меняется. Арчи записал что-то в блокнот, но коротко, без показной важности. — А человек под капюшоном? Эмма напряглась. — Откуда ты знаешь про капюшон? — Ты говорила о нём на прошлой встрече. — Нет, не говорила. Пауза вышла слишком долгой. Доктор Хоппер не стал спорить. И именно поэтому она поняла: говорила. Просто не запомнила. — Отлично, — пробормотала Спасительница. — Теперь я ещё и провалы в памяти коллекционирую. — Это не провалы. Скорее защитная реакция. — Арчи, если ты сейчас скажешь что-нибудь вроде «твоё подсознание пытается тебя уберечь», я уйду. — Тогда скажу иначе. Ты видишь то, чего боишься, и пытаешься держать это в себе, чтобы не напугать остальных. Но страх, которому не дают голоса, всё равно находит способ говорить. Она усмехнулась без веселья. — Красиво. Бесполезно, но красиво. — А руки? Свон сразу спрятала их в карманы. — Кто сказал? — Ты только что спрятала их. — Ненавижу, когда люди наблюдательные. — Это твоя работа. — Поэтому и ненавижу. Психолог мягко наклонил голову. — Когда начинается дрожь? — Когда я вижу его. Человека под капюшоном. Или когда думаю, что сейчас кому-то нужна моя магия, а она не придёт. — И что ты чувствуешь в этот момент? — Что я снова там. В Преисподней. Или у собственной могилы. Будто возвращение было временным. Будто свет просто дал мне отсрочку. — Ты боишься умереть? Эмма хотела ответить быстро и резко. «Кто не боится?» или «Я уже пробовала, не понравилось». Но слова застряли. — Я боюсь умереть на глазах у Генри, — сказала она наконец. — Боюсь, что родители снова будут стоять перед камнем с моим именем. Боюсь, что Киллиан будет смотреть на меня так, будто опять не успел. И больше всего боюсь, что в тот момент руки снова начнут дрожать, и я ничего не смогу сделать. Арчи молчал. — Вот теперь ты должен сказать, что это нормальная реакция на травму. — Это нормальная реакция на травму. — Серьёзно? — Ты сама попросила. Она закрыла глаза и почти рассмеялась. — Я не могу рассказать им. — Почему? — Потому что Снежка начнёт плакать и печь. Дэвид будет делать вид, что не паникует, и начнёт патрулировать улицы с мечом. Генри решит, что должен найти ответ в книге. Реджина скажет что-нибудь грубое, чтобы скрыть, что ей страшно. А Киллиан… Она запнулась. — Что Киллиан? Свон посмотрела на свои руки. — Он уже потерял меня один раз. Я не хочу снова видеть это на его лице. — Скрывая правду, ты не защищаешь его от боли. Ты оставляешь его за дверью. Эмма подняла глаза. — Ты сейчас правда сказал это женщине, которая несколько недель назад вернулась через свет и могилу? — Да. — Смело. — Я учусь у лучших. На этот раз она действительно усмехнулась. Коротко. Устало. Но почти живо.

***

Пока Спасительница училась не разваливаться на части, Бэлль пыталась удержать собственный мир от обрушения. Беременность, которая должна была развиваться месяцами, ускорялась слишком быстро. Сначала книжница пыталась объяснить это последствиями магии. Потом — стрессом. Потом перестала объяснять совсем. Сны стали хуже. Она видела сына взрослым. Не младенцем, которого можно прижать к груди, а мужчиной с усталыми глазами, одетым в тёмное, стоящим где-то в месте, куда не попадал свет. Иногда он звал её. Иногда обвинял. Иногда просто смотрел так, будто уже знал: его не спасли вовремя. Голд делал вид, что контролирует ситуацию. Получалось у него, как обычно, почти убедительно — ровно до тех пор, пока жена не смотрела ему в лицо дольше нескольких секунд. В лавке пахло пылью, воском и древними заклинаниями. Румпельштильцхен перелистывал книгу с такой скоростью, будто текст был обязан подчиниться его воле. Бэлль стояла у стола, одной рукой держась за край, другой — за живот. — Ты опять ищешь лазейку, — сказала она. — Я ищу способ защитить нашего сына. — От тебя? Он замер. Слова ударили, и оба это поняли. — Бэлль… — Я не это хотела сказать. — Хотела. Женщина закрыла глаза. — Может быть. Старьёвщик медленно закрыл книгу. — Я знаю, что ты мне не доверяешь. — Ты дал мне достаточно причин. — Я пытаюсь всё исправить. — Нет, Румпель. Ты пытаешься всё контролировать. Это не одно и то же. Тёмный сжал трость. — Я видел, что может случиться с ним. — В снах? — В пророчествах. В следах магии. В том, как они сходятся. — Ты опять говоришь загадками. — Потому что точного ответа у меня пока нет. — Но ты уже боишься. — Да. Вот это было честно. Настолько честно, что Бэлль на мгновение не нашла слов. — И снова решил, что лучше молчать? — Я решил, что паника не поможет. — А ложь, конечно, помогает всегда. Старьёвщик не ответил. В другой день он нашёл бы фразу, сделку, защитную полуулыбку. Но сейчас молодая мать вдруг согнулась, резко схватившись за живот. Книга упала со стола. Магия в лампах вспыхнула и погасла. — Бэлль? — Ребёнок… — она задыхалась. — Румпель, что происходит? Он оказался рядом мгновенно, положил ладонь ей на живот, и лицо на секунду стало таким, каким она видела его редко: без маски, без хитрости, с чистым ужасом. — Он идёт. — Сейчас? Нет. Нет, ещё рано. — Магия ускорила время. — Останови. — Я пытаюсь. — Останови! Но остановить не получилось. … Сын Бэлль родился слишком быстро. Слишком рано. Слишком тихо. В первые секунды он был просто младенцем — крошечным, живым, настоящим. Книжница успела коснуться его лица. Успела прошептать имя, которое до этого слышала только во сне. — Гидеон. Потом всё стало ещё хуже. … Бэлль не хотела отдавать ребёнка. Ни Голду, ни магии, ни чужим пророчествам. Но страх за сына оказался сильнее гордости. Если рядом с Румпелем малыш окажется втянут в Тьму, если очередная попытка защитить его превратится в сделку, из которой уже не будет выхода, она себе этого не простит. Голубая Фея сказала тихо: — Я могу спрятать его. Там, где его не найдёт тёмная магия. Не навсегда. Но достаточно, чтобы выиграть время. — Время? — Бэлль прижимала младенца к груди так крепко, будто сама мысль отпустить его могла убить. — Он только родился. Голд стоял рядом, бледный, застывший. — Нет. Мать Гидеона посмотрела на него сквозь слёзы. — Не тебе решать. — Она не заберёт нашего сына. — А ты не будешь использовать его судьбу, чтобы снова стать чудовищем. — Я пытаюсь защитить его! — Тогда дай мне сделать то же самое. Румпельштильцхен замолчал. В его глазах было столько страха, что на миг жена почти дрогнула. Почти. Но потом посмотрела на сына и поняла: любовь без доверия превращается в клетку. Она не позволит запереть в ней ребёнка. Бэлль передала Гидеона Голубой Фее. Это был самый жестокий жест в её жизни. … А потом ребёнок исчез. Не из рук матери — из той самой защиты, в которую она заставила себя поверить. Голубая Фея вернулась раненная, почти без сил, и смогла сказать только одно: — Его забрали. Когда Эмма пришла в лавку, книжница сидела на диване, неподвижная, белая как бумага. Голд стоял у окна. Никакого обычного торга в глазах, никакой улыбки. Только ярость, такая холодная, что в комнате стало трудно дышать. — Кто? — спросила Свон. Бэлль подняла глаза. — Мы не знаем. Эмма почувствовала, как дрогнули пальцы. Совсем немного. Она сразу спрятала руку в карман. Румпельштильцхен заметил. — Что с вашей рукой, мисс Свон? — Не сейчас. — Если вы не можете пользоваться магией… — Я сказала: не сейчас. Молодая мать посмотрела на неё иначе. Не с подозрением. С пониманием человека, которому больно настолько, что чужую боль он узнаёт без слов. — Эмма? Шериф заставила себя выдохнуть ровно. — Мы найдём его. Голд не обернулся. — Голубая Фея спрятала его там, где тёмная магия не должна была пройти. — Но прошла. — Да. — Значит, ищем того, кто смог. Старьёвщик медленно повернулся. На лице не было прежней самоуверенности. Только страх, злость и та самая пустота, которая появляется у родителей, когда ребёнка нет рядом, а виноватым можно назначить только весь мир сразу. — Я найду след. — Румпель, — тихо сказала Бэлль. Он посмотрел на неё. — Я найду нашего сына. Но ответ пришёл не сразу.

***

Ночь после исчезновения Гидеона стала длинной даже по меркам Сторибрука. Тёмный не спал. Он перебирал следы магии, старые книги, остатки заклинания Голубой Феи, тончайшие нити чужого вмешательства, пока наконец не нашёл то, что заставило его побледнеть. Не просто похищение. Не случайная тёмная сила. След был древнее, глубже и страшнее всего, что они ожидали. Бэлль стояла у входа в лавку, завернувшись в плед. Она выглядела так, будто не спала несколько жизней. — Румпель? Он не сразу смог ответить. — Его забрала Чёрная Фея. Женщина застыла. — Кто? Голд медленно закрыл книгу. Его пальцы побелели на переплёте. — Та, о ком я надеялся больше никогда не говорить. — Ты знаешь её. Он поднял глаза. И в них впервые за долгое время было не только могущество Тёмного, но и страх мальчика, который когда-то тоже был оставлен. — Да. Бэлль сделала шаг назад. — Почему ты не сказал мне? — Потому что я не знал, что это она. Не до этого момента. — А теперь? — Теперь я знаю, куда ушёл наш сын. — Ушёл? — её голос сорвался. — Его забрали, Румпель. Его украли. — Да. Он подошёл ближе, но не коснулся её. Не посмел. — И если она забрала его в своё царство, время там идёт иначе. Когда мы найдём Гидеона… Он не договорил. Бэлль закрыла рот ладонью, потому что поняла сама. Когда они найдут сына, он может быть уже не ребёнком.

***

Дэвид начал вспоминать отца после очередного сна. Не сразу. Сначала это были обрывки: рука на плече, запах леса, звук воды, голос, который обещал вернуться. Потом — пустота. Принц пытался скрыть это от Белоснежки, от дочери, от всех. Получалось плохо. Человек, который учил Эмму не прятаться от семьи, сам ходил по дому с таким лицом, будто внутри каждый день открывал старую рану и делал вид, что это просто царапина. Киллиан помогал ему искать правду. Просто, почти буднично: проверял старые следы, слушал обрывки воспоминаний, задавал вопросы там, где Дэвид уже начинал злиться на собственное бессилие. Поначалу в этом не было ничего странного. Капитан хотел помочь. Хотел быть частью семьи. Хотел доказать самому себе прежде всего, что прошлое больше не управляет им. А потом пират понял. Не сразу. Не в тот день, когда много лет назад клинок вошёл в грудь незнакомца. Тогда Роберт был для него просто человеком на дороге, слабым препятствием между молодым капитаном и очередным днём, прожитым в злости. Киллиан не знал его имени. Не знал, что у того есть сын. Не знал, что однажды полюбит дочь этого сына так сильно, что правда станет ножом уже для него самого. Он понял позже — по обрывкам рассказа Прекрасного, по деталям, по старой странице, где прошлое сложилось слишком точно. И с этого момента начал искать способ сказать. Только не успел. Правда всплыла случайно. Не как признание. Не как честный разговор, к которому он пытался набраться смелости. А как удар из раскрытой книги. Эмма нашла страницу в участке поздно вечером, когда разбирала принесённые Генри записи и старые листы, связанные с расследованием отца. На столе лежала раскрытая книга, рядом — старая страница с рисунком: молодой пират, мужчина с усталым лицом, дорога, повозка, спор. Потом клинок. Киллиан Джонс. Роберт. Отец Дэвида. Свон прочитала страницу дважды. Потом ещё раз. Слова не менялись. Руки не дрожали. Хуже — они стали ледяными и абсолютно спокойными. Крюк вошёл почти сразу после этого, с выражением человека, который уже понял: поздно. — Свон… Она подняла глаза. — Ты знал? Он остановился у двери. На лице мелькнуло слишком многое: вина, страх, боль. Но не удивление. И именно это добило. — Я не знал тогда, — сказал он тихо. — Тогда? — Когда это произошло. Я не знал, кто он. Эмма медленно встала. — Но потом узнал. Брюнет опустил взгляд. — Да. — И не сказал. — Я собирался. Она коротко, зло усмехнулась. — Вот только я почему-то читаю это здесь, а не слышу от тебя. — Я хотел найти правильный момент. — Правильный момент? — Свон ткнула пальцем в страницу. — Для чего? Для фразы: «Кстати, Эмма, человек, которого я убил много лет назад, оказался отцом твоего отца»? Пират вздрогнул, но не стал защищаться. — Я заслужил это. — Не делай так. — Как? — Не становись сразу виноватым и удобным. Я сейчас не хочу жалеть тебя. Киллиан замолчал. — Дэвид знает? — спросила она. — Нет. — То есть я узнала случайно. Ты знал. Молчал. И мой отец всё ещё не знает. — Я хотел сказать ему. — Но не сказал. — Нет. Эмма сжала пальцы так, что ногти впились в ладонь. — Я понимаю, что ты не знал тогда. Понимаю, слышишь? Это не тот же самый человек, которым ты был. Но ты узнал сейчас. И снова выбрал молчание. — Я боялся потерять тебя. — Почему все в этом городе считают страх оправданием? Капитан побледнел. — Это не оправдание. — Тогда что? — Правда. Неприглядная, трусливая, но правда. Свон отвернулась, потому что если бы продолжила смотреть, увидела бы боль. А сейчас не хотела уступать ей место. — Ты должен рассказать Дэвиду. — Расскажу. — Не потом. Не когда найдёшь правильный момент. Сейчас. Он кивнул. — Хорошо. Она хотела сказать ещё что-то. Что злится. Что ей больно. Что это не значит, что всё кончено. Но слова застряли между ними, тяжёлые и неправильные. — Мне нужно время, — сказала Спасительница. Киллиан принял это почти без движения. — Я понимаю. — Нет, — тихо ответила она. — Не уверена, что понимаешь.

***

Разговор с Дэвидом прошёл хуже, чем кто-либо мог бы подготовиться. Принц слушал молча. Слишком молча. Белоснежка стояла рядом, сжимая руки, и казалось, что женщина боится любого движения мужа. Крюк рассказал всё: как встретил Роберта, как тогда не знал его имени, как позже понял правду, помогая Прекрасному, и как испугался сказать слишком поздно. Когда он закончил, Дэвид не ударил его. Не закричал. Это было страшнее. — Уходи, — сказал Принц. Киллиан кивнул. — Дэвид… — Я сказал — уходи. Белоснежка тихо произнесла: — Крюк. Но капитан уже понял. Бывают моменты, когда оправдания становятся новым оскорблением. Он посмотрел на Снежку, потом на Прекрасного, и в глазах мелькнула такая старая усталость, будто все годы, которые пират пытался оставить позади, одним махом вернулись и встали у него за спиной. — Мне жаль, — сказал он. Дэвид отвернулся. Капитан вышел. … Эмма нашла его у причала спустя час. Мужчина стоял на палубе «Весёлого Роджера» и смотрел на воду. Не собирал вещи. Не поднимал паруса. Просто стоял слишком неподвижно. — Ты рассказал. — Да. — И? — Твой отец попросил меня уйти. Она закрыла глаза. — Он злится. — И имеет полное право. — Киллиан… — Нет, Свон. Не смягчай. Не сейчас. Она остановилась на трапе. — Я не знаю, что сказать. — Тогда не говори. — Ты собираешься уйти? Он долго молчал. — Думаю, так будет лучше. Эмма будто получила удар. — Для кого? — Для всех. — Не смей. Капитан резко повернулся. — Я убил отца Дэвида. Потом узнал правду и всё равно промолчал. Я принёс эту боль в твою семью, и теперь ты стоишь здесь, пытаясь найти способ удержать всё сразу, потому что так ты делаешь всегда. — Не решай за меня. — Я пытаюсь хоть раз не быть причиной твоей боли. — Поздно. Слово вылетело само. Она тут же пожалела. По лицу Киллиана стало видно: попало. — Да, — сказал он тихо. — Полагаю, поздно. — Я не это… — Всё в порядке. — Нет, не всё в порядке! — наконец сорвалась шериф. — Я злюсь. Я имею право злиться. Но это не значит, что ты можешь просто исчезнуть и назвать это заботой. Он посмотрел на неё, и в глазах была такая боль, что злость на миг дрогнула. — Я не знаю, как остаться. — Тогда учись. — А если я снова всё испорчу? — Добро пожаловать в клуб. Он почти улыбнулся. Почти. Но потом взгляд ушёл в сторону, к морю. — Мне нужно время. Свон застыла. Те же слова. Её слова. Теперь они вернулись к ней. — Понятно. — Свон… — Нет. Всё честно. Мне нужно было время. Теперь тебе нужно время. Прекрасно. Очень взросло. Все молодцы. — Эмма. — Только не исчезай. Капитан молчал слишком долго. Сердце у неё провалилось. — Киллиан. — Я не хочу причинять тебе ещё больше боли. — Тогда не уходи. Он подошёл ближе, но не коснулся. — Ты заслуживаешь человека, который не несёт за собой столько крови. — А ты не получаешь права решать, кого я заслуживаю. Пират закрыл глаза. — Я люблю тебя. Она побледнела. — Это звучит как прощание. Он не ответил. И этого хватило.

***

Киллиан исчез после их ссоры. Не сразу — и не так, как Эмма потом снова и снова будет прокручивать в голове. Он не хлопнул дверью, не бросил ей в лицо последнее жестокое слово, не сказал, что всё кончено. Капитан просто ушёл с причала с тем выражением, которое она слишком хорошо запомнила: вина, боль и старое пиратское желание исчезнуть раньше, чем его успеют окончательно отвергнуть. А Свон осталась на берегу и не остановила его. Сначала потому, что злилась. Потом — потому что гордость вцепилась в горло. Потом — потому что страх оказался сильнее злости: если она позовёт, а он не обернётся, это будет уже не ссора. Это будет ответ. Киллиан не собирался бросать её. Не по-настоящему. Он пошёл к «Наутилусу», к Немо — старому другу, человеку из той части жизни, где море ещё казалось проще человеческих отношений. Там можно было говорить без свидетелей. Или не говорить вовсе. Пират хотел попрощаться, закрыть ещё одну дверь прошлого, собраться с мыслями и вернуться. Не с красивой речью — на них у него уже не хватало веры. Просто вернуться. Потому что Эмма сказала: не исчезай. И он услышал. Но Гидеон услышал тоже. Молодой человек в тёмном появился там, где его не ждали. Не с угрозами, не с криком, а с холодной уверенностью человека, который давно решил, что чужая любовь — удобный рычаг. Крюк успел только понять, что перед ним не случайный враг. Слишком точный момент. Слишком правильно выбранная боль. — Что тебе нужно? — резко спросил капитан, шагнув вперёд. Сын Бэлль посмотрел на него почти без ненависти. От этого стало хуже. — Чтобы Спасительница осталась одна. Киллиан потянулся к оружию, но магия ударила раньше. Воздух вокруг «Наутилуса» разорвался, палуба ушла из-под ног, и мир свернулся в ослепительную вспышку. Последнее, что пират успел почувствовать, — ярость. Не страх. Не за себя. За женщину, которая теперь решит именно то, чего добивался Гидеон. Что он ушёл. Что он выбрал бегство. Что после всего, что она пережила, он всё равно оставил её.

***

Когда «Весёлого Роджера» не оказалось на месте, Эмма сначала просто стояла на причале и смотрела в пустую гавань. Слишком тихую. Слишком спокойную. Вода плескалась о сваи, ветер шевелил волосы у лица, где-то за спиной продолжал жить город, а внутри у неё всё медленно проваливалось вниз. — Нет, — сказала она почти беззвучно. Но корабля не было. Крюка не было. И эта пустота ударила сильнее любой магии. … Она пыталась злиться. Так было проще. Злость держала позвоночник прямым, не давала рухнуть прямо на мокрые доски причала. Он обещал не исчезать. Он сказал, что любит её. Он смотрел на неё так, будто она была его домом, даже если само слово после Преисподней всё ещё резало по нервам. А потом ушёл. После ссоры. После того, как она сказала «мне нужно время». После того, как он рассказал Дэвиду правду и не выдержал собственного прошлого. Свон вернулась в участок почти на автомате. Села за стол. Положила руки перед собой и несколько минут просто смотрела на пальцы, ожидая дрожи. Дрожь пришла не сразу. … Сначала пришла пустота. Холодная, ровная, почти удобная. Потом на стол легла первая слеза. Шериф резко вытерла лицо, будто кто-то мог увидеть. — Отлично, — выдохнула она. — Просто отлично. Магия не пришла. Она попыталась найти его след, корабль, хоть что-нибудь — воздух над ладонью только дрогнул и погас. Пальцы затряслись так сильно, что пришлось сжать их в кулаки до боли. Перед глазами вспыхнули белый свет, закрытый портал, озеро, надгробие, уходящие спины. Все двери, которые захлопывались раньше, чем она успевала сказать «останься». Генри нашёл мать через двадцать минут. — Мам? Она резко выпрямилась. — Всё нормально. Подросток остановился на пороге и посмотрел на неё так, что стало ясно: ложь не прошла. — Где Крюк? Эмма не ответила. — Мам. Она села на край стола, потому что ноги вдруг стали ватными. — Он ушёл. Генри побледнел. — Что значит ушёл? — Значит, корабля нет. Его нет. И я не могу найти его магией. — После вашей ссоры? Свон закрыла глаза. — Да. — Ты думаешь, он тебя бросил? Ответ должен был быть простым. Да. Нет. Не знаю. Но ни одно слово не подходило. Если сказать «да», боль станет настоящей. Если сказать «нет», придётся признать, что надежда всё ещё жива, а надежда после кладбища и Преисподней стала слишком опасной роскошью. — Я думаю, что он решил, будто мне будет лучше без него. Юный Автор покачал головой. — Это глупо. Эмма коротко рассмеялась. Сухо, больно. — Согласна. — Он не должен был уходить. — Нет. — И ты не должна делать вид, что тебе всё равно. Она посмотрела на сына. — Я не делаю. — Делаешь. На это возразить было нечего. Генри шагнул ближе и положил книгу сказок на стол. — Мы найдём его. — Генри… — Нет. Ты сама говорила: когда история выглядит слишком простой, значит, кто-то вырвал страницу. Свон посмотрела на пустую гавань за окном. На свои руки. На книгу. И впервые за вечер смогла вдохнуть чуть глубже. — Тогда ищем страницу. Но страница пришла сама. … Не сразу. Не в книге Генри, не в лавке Голда, не через одно из заклинаний Реджины. Она появилась на пороге участка под вечер — просто лежала на полу у двери, как приглашение, написанное тем, кто точно знал: Эмма не сможет не прийти. На рисунке был дом Ученика. Старый, знакомый, слишком много раз становившийся местом, где чужая магия ломала судьбы. Внизу чернилами было выведено одно слово: «Одна». Спасительница сразу поняла, что это ловушка. И всё равно пошла. Генри пытался остановить её. Реджина, увидев страницу, выругалась так, что Дэвид даже в другой ситуации сделал бы замечание. Белоснежка схватила дочь за руку. — Нет. Даже не думай. — Если это связано с Киллианом… — Именно поэтому ты не пойдёшь одна, — сказал Прекрасный. Эмма посмотрела на отца. Между ними всё ещё стояла правда о Роберте. Боль. Злость. Крюк. Но сейчас Дэвид смотрел не как человек, которому причинили боль, а как отец, который уже слишком много раз терял дочь. — Там написано «одна». Реджина скрестила руки. — О, ну раз злодей написал, мы, конечно, должны уважать правила. — Если вы пойдёте за мной, он может убить Киллиана. — А если ты пойдёшь одна, он может убить тебя, — отрезала мэр. — Он и так этого хочет. Генри встал перед ней. — Мам, пожалуйста. Вот это почти остановило. Почти. Эмма положила руку ему на плечо. — Я вернусь. — Ты всегда так говоришь. — Потому что всегда возвращаюсь. — Не всегда сразу. Она не нашла ответа. … В итоге они договорились плохо, наспех, с взаимной злостью: шериф идёт первой, остальные держатся на расстоянии и вмешиваются, если связь оборвётся. Реджина наложила на неё следящее заклинание. Голд, появившийся в участке неожиданно тихо, дал маленький амулет. — Если что-то пойдёт не так, разбейте. Свон прищурилась. — И что будет? — Что-нибудь пойдёт не так уже для того, кто вас ждёт. — Очень конкретно. — Вы просили помощи, не инструкцию. Она взяла амулет. — Почему помогаешь? Старьёвщик посмотрел на неё так, будто ответ был очевиден и неприятен ему самому. — Потому что мой сын у Чёрной Феи. Потому что ваш пират исчез не случайно. И потому что я слишком хорошо знаю, как выглядит ловушка, когда её строит ребёнок, которого превратили в оружие. — Гидеон? Тёмный не ответил. И это было ответом.

***

Дом Ученика стоял на окраине, тёмный и неподвижный. В окнах не было света. Деревья вокруг казались обычными, но тишина между ними держалась слишком ровно. Не магическая буря. Не явная угроза. Хуже — ожидание. Эмма вошла с пистолетом в одной руке и амулетом Голда в другой. Магия под кожей дрожала, но не подчинялась. Отлично. Просто прекрасно. Спасительница идёт в ловушку почти без магии. Почти как в старые времена, только тогда чудовища обычно были людьми и не плевались огнём. — Я здесь, — сказала она в пустоту. — Можешь выходить. Ответ пришёл из глубины комнаты. — Ты всегда приходишь, когда зовут. Из тени вышел молодой мужчина в тёмном плаще. Лицо было знакомым и чужим одновременно. Черты Бэлль. Тёмный взгляд Румпельштильцхена. Гидеон — уже не младенец, не ребёнок, а взрослый, выросший где-то вне времени, вне дома, вне любви, которую у него украли. Шериф подняла пистолет. — Где Киллиан? — Далеко. — Жив? — Пока. Она сжала зубы. — Если ты его тронешь… — Ты убьёшь меня? — спокойно спросил юноша в плаще. — Спасительница, которая дрожит, когда пытается призвать магию? Пальцы предательски дёрнулись. Он заметил. Конечно заметил. — Ты был у кладбища. — Я хотел посмотреть на женщину, которая вернулась из смерти. — Насмотрелся? — Нет. Я хотел понять, почему тебя боятся. — И? — Теперь понимаю. Боятся не тебя. Боятся того, что ты всё ещё можешь выбрать свет, даже когда тебе оставили только тьму. Эмма прищурилась. — Звучит как комплимент перед убийством. — Мне нужна твоя смерть. — Обычно это менее двусмысленно называют попыткой убийства. — Если ты умрёшь, я стану Спасителем. Слова прозвучали не как хвастовство. Как выученная истина. Как приказ, который сын Бэлль повторял себе слишком долго. — Нет, — сказала Свон тихо. — Ты станешь убийцей. На лице Гидеона мелькнуло что-то живое. Боль. Ярость. Ребёнок, которого слишком долго учили, что любовь — это слабость. — Я должен победить Чёрную Фею. — Бэлль твоя мама. Голд твой отец. Они ищут тебя. — Они не смогут остановить её. — А ты сможешь, если убьёшь меня? — Так сказала судьба. — Нет. Так сказала женщина, которая украла тебя у твоей семьи и вырастила оружием. Он ударил магией. Эмма успела отскочить, но волна швырнула её в стену. Воздух выбило из лёгких. Пистолет вылетел из руки. Амулет старьёвщика покатился по полу и исчез под столом. Из глубины дома раздался низкий рык. Свон медленно подняла голову. — Конечно, — выдохнула она. — Потому что просто поговорить нельзя. Чудище вышло из соседней комнаты, пригибаясь под потолком. Оно было не похоже ни на тролля, ни на огра, ни на что-то из привычных сторибрукских кошмаров. Длинное тело, чёрная кожа, пасть, полная слишком тонких зубов, глаза без зрачков. Существо двигалось так, будто видело не свет, а страх. Гидеон отступил к двери. — Докажи, что ты Спасительница. — Я устала проходить собеседования. Монстр бросился. Шериф подняла руку, пытаясь призвать магию. Ничего. Только дрожь, резкая и бесполезная. Она успела перекатиться в сторону, когти вспороли пол там, где секунду назад была её грудь. Боль от удара о стену отозвалась в рёбрах, но женщина поднялась. Снова. И снова. Дом Ученика стал тесной клеткой. Столы ломались, книги падали с полок, стекло сыпалось на пол. Эмма использовала всё, что могла: ножку разбитого стула, тяжёлый подсвечник, осколки зеркала. Старые навыки, ещё до магии. До сказок. До роли Спасительницы. Но существо не уставало. А она — да. Когда когти наконец задели её бок, боль вспыхнула белым. Свон упала на колено. Рука стала мокрой от крови. Перед глазами всё поплыло. Сын Румпельштильцхена стоял у двери. — Прости. Она подняла на него взгляд. — Нет, не прости. Он дрогнул. — Я должен. — Это она тебе сказала? Ответа не было. — Она врёт, — выдохнула Спасительница. — Так делают те, кто хочет власти. Берут твою боль и называют её судьбой. На миг в его лице что-то треснуло. Но монстр снова рванулся вперёд. Свон нашла амулет пальцами почти случайно. Сжала. Разбила о пол. Вспышка золотой магии ударила по комнате. Голд появился между ней и чудищем в тот самый момент, когда пасть почти сомкнулась у её горла. Старьёвщик поднял трость, и тёмно-золотая волна отбросила существо в стену. Дом содрогнулся. — Отойдите, мисс Свон. — С радостью, — прохрипела она. Гидеон побледнел. — Отец. Румпельштильцхен повернулся к нему. И впервые Эмма увидела не Тёмного, не Голда, не мастера сделок. Отца, который смотрит на сына и понимает: его ребёнок стоит перед ним взрослым, сломанным и чужим. — Что она с тобой сделала? — Она научила меня выживать. — Нет. Она научила тебя бояться. — Ты не знаешь её. — Я знаю её лучше, чем хотел бы. Молодой мужчина поднял руку, но Голд оказался быстрее. Заклинание ударило не в сына — в пол между ними, разрывая круг, которым было удержано чудище. Существо взвыло, бросилось в сторону, и в этот момент стены дома прорезала тонкая чёрная трещина. Эмма почувствовала её раньше, чем увидела. Воздух разошёлся, как ткань под ножом. Из трещины потянуло холодом. Не преисподним. Другим. Старше. Глубже. Старьёвщик замер. — Нет. Чёрная линия расширилась. В ней вспыхнуло фиолетовое сияние, потом золотое, потом снова чёрное. Дом Ученика задрожал, книги сорвались с полок, стекло в окнах лопнуло одно за другим. Свон попыталась подняться, но рана в боку обожгла так, что она едва не потеряла сознание. — Что это? Румпельштильцхен не ответил сразу.