Глава 19. Последняя битва за веру.
8 июня 2026 г., 14:47
Генри очнулся на крыше под серым небом Сторибрука. Сначала он даже не понял, что лежит на холодном покрытии, лицом к деревянной арке, ещё украшенной цветами. Несколько свечей догорели до прозрачных лужиц воска. Ленты, которые вчера — или минуту назад? — шевелились от ветра во время церемонии, теперь висели неподвижно, словно кто-то вырвал из мира звук, оставив только декорации. На полу валялись лепестки, перевёрнутый бокал, белая лента от свадебного букета. Здесь была свадьба. Здесь Эмма сказала «да». Здесь Киллиан держал её за руку. Здесь они все стояли рядом, слишком счастливые для города, который никогда не умел оставлять счастье без платы. Теперь крыша была пуста.
Генри резко сел, прижимая к груди книгу, хотя не помнил, когда успел схватить её. Сердце колотилось так, будто пыталось выбить рёбра изнутри. Он обернулся к арке, к пустым стульям, к лестничной двери, но вокруг не было никого. Ни Эммы. Ни Киллиана. Ни Реджины. Ни Робина. Ни Белоснежки с Дэвидом. Ни Голда. Ни Бэлль. Ни гостей, ни музыки, ни даже следа паники после проклятия. Только крыша, цветы и странное, мёртвое спокойствие.
— Мам? — позвал он.
Ответом стал ветер.
Генри вскочил на ноги так резко, что голова закружилась. Последние секунды до тьмы вспыхнули в памяти обрывками: Чёрная Фея в свадебном зале, чёрный дым, крик, рука Эммы, выскальзывающая из его пальцев. Он помнил. Всё помнил. Значит, проклятие его не взяло. Или взяло не до конца. Вопрос был только в том, почему. Он бросился к двери, пробежал вниз по лестнице и вылетел на улицу.
…
Сторибрук выглядел обычным. Неправильно обычным. Утро тянулось по витринам бледным светом. Люди переходили дорогу, выходили из закусочной Бабушки с кофе, открывали лавки, перебрасывались короткими приветствиями. Кто-то смеялся у аптеки, кто-то спорил у почты, кто-то нёс коробки к машине. Никто не смотрел на небо. Никто не искал родных. Никто не кричал о проклятии. Город жил так, будто вчерашней свадьбы не было вовсе.
Генри остановился посреди тротуара. На секунду ему снова стало десять. Не по возрасту — по ощущению. Снова он один знает правду, снова взрослые смотрят сквозь неё, снова весь мир притворяется нормальным, а он должен заставить его вспомнить.
Только теперь ему было уже шестнадцать, почти семнадцать, и наивность давно выгорела. Осталось упрямство.
— Реджина! — крикнул он. — Мам!
Прохожие обернулись. Незнакомо. Осторожно. С той самой жалостью, от которой внутри всё холодело.
— Мам! — повторил Генри, уже тише.
Никто не откликнулся.
Он заметил Арчи у входа в аптеку. Доктор Хоппер шёл по тротуару с портфелем и зонтом, как будто просто начинался ещё один рабочий день. Увидев Генри, психолог остановился и улыбнулся.
— Доброе утро, Генри.
Эта улыбка ударила хуже крика. Слишком спокойная. Слишком обычная.
— Арчи, — Генри подбежал к нему. — Слава богу. Где все?
Психолог нахмурился.
— Все?
— Моя семья. Эмма. Реджина. Киллиан. Дэвид. Снежка. Робин. Они были на крыше. Мы были на свадьбе, потом Фиона наложила проклятие.
Арчи моргнул. Улыбка сползла с лица, уступая место осторожной тревоге.
— Генри…
— Только не надо так на меня смотреть.
— Как?
— Как будто я снова рассказываю сказки.
Доктор Хоппер вздохнул.
— А разве не так?
Генри сжал книгу сильнее. Пальцы побелели на обложке.
— Нет. Это правда.
— Ты снова говоришь о проклятиях, Спасительнице и сказочных персонажах.
— Потому что они существуют.
Арчи посмотрел на улицу, потом снова на подростка. В его лице не было жестокости — только тревога, и от этого становилось не легче.
— Мы ведь обсуждали это. Не один раз.
Генри замер.
— Не один раз?
— Да. С тех пор как… — психолог осёкся. — Генри, может, тебе стоит поговорить с твоей матерью.
— С Реджиной?
Арчи нахмурился сильнее.
— С мэром Блэк.
В груди что-то оборвалось.
— С кем?
— С Фионой Блэк. Она будет волноваться, если узнает, что ты опять бродишь по городу с этой книгой.
Чёрная Фея заняла место Реджины. Не просто мэра — матери. Генри пришлось отвернуться, чтобы не выдать слишком много. Паника пыталась прорваться наружу, но он заставил себя дышать ровно. Проклятие построено на ролях. Если Фиона стала мэром и его «матерью», значит, она переписала город под себя. Значит, никто здесь не знает правду.
— А Эмма Свон? — спросил он осторожно.
Арчи замолчал. Вот оно. Микропауза. Генри не был Эммой, не умел читать лица так точно, как она, но за годы рядом с матерью успел научиться замечать, когда взрослые прячут неприятный ответ за мягким голосом.
— Генри…
— Где она?
— Ты знаешь где.
— Нет. Не знаю.
Психолог поправил очки.
— В больнице.
— В какой больнице?
— В городской.
— Почему?
Арчи посмотрел на него так, будто хотел подобрать слова, которые не ранят.
— Она там уже давно.
— Насколько давно?
— Два года.
Генри почувствовал, как кровь отливает от лица.
— Нет.
— Мне жаль.
— Она не сумасшедшая.
— Я этого не говорил.
— Но подумали.
Арчи не ответил. Этого оказалось достаточно. В этой новой реальности Эмма была не шерифом, не Спасительницей, не женой Киллиана. Она была пациенткой психиатрической больницы. Женщиной, которую никто не слушает, потому что каждое её слово заранее записано в симптомы. Генри медленно вдохнул.
— Мне нужно её увидеть.
— Не думаю, что это хорошая идея.
— Это единственная идея.
— Мэр Блэк запретила посещения.
— Конечно запретила.
— Генри.
— Арчи, послушайте меня. Я знаю, вы не помните. Но вы всегда пытались помогать людям, даже когда не понимали всей правды. Эмма не больна. Её заставили забыть. Если она перестанет верить, исчезнут не просто воспоминания. Исчезнут миры.
Арчи смотрел на него долго. Любой другой взрослый уже позвал бы Вейла, мэра или полицию. Доктор Хоппер только устало провёл рукой по лицу.
— Ты понимаешь, как это звучит?
— Как бред.
— Да.
— Но я не лгу.
— Я знаю.
Генри поднял взгляд.
— Знаете?
— Я знаю, что ты веришь в то, что говоришь.
— Это не одно и то же.
— Нет, — согласился психолог. — Но иногда с этого начинается разговор.
Этого было мало. Ужасно мало. Но в проклятом городе любое сомнение было трещиной. Генри ухватился за неё.
— Тогда помогите мне попасть к ней.
Арчи колебался. Его взгляд метнулся к больнице, потом к книге в руках подростка.
— Пять минут.
— Спасибо.
— И если кто-то спросит, я пытался тебя остановить.
Генри почти улыбнулся.
— Вы плохо врёте, доктор Хоппер.
— Видимо, это заразно.
***
Палата была слишком белой. Не чистой — именно белой, выжженной больничным светом, где любая мысль казалась подозрительной, а любое воспоминание — симптомом. Эмма сидела на краю узкой кровати, сжимая пальцами край простыни, и пыталась собрать себя по кускам. На запястье холодил пластиковый браслет с её именем. На тумбочке стоял стакан воды. Рядом — маленький бумажный стаканчик с таблетками, которые доктор Вейл оставил после очередного спокойного, выверенного объяснения: «вам нужно принять лекарство, мисс Свон, это поможет». Она не приняла. Свон смотрела на таблетки и не могла избавиться от ощущения, что если проглотит их, то потеряет что-то важное окончательно. Не знание — знания не было. Не память — память лежала где-то за плотной стеной. Но внутри оставался упрямый обрывок чувства: не верь. Не соглашайся. Не отпускай. Она помнила имя Генри. Не полностью, не как мать помнит сына, а как человек помнит слово, написанное на внутренней стороне сердца. Помнила голос, зовущий «Свон». Помнила чёрный дым. Помнила, что кто-то держал её за руку, и эта рука была важнее воздуха. Дверь тихо приоткрылась. Эмма резко подняла голову. В проёме стоял Генри. Уже не ребёнок из неясного сна, а подросток — высокий, растерянный, испуганный, но с той самой упрямой решимостью в глазах, от которой у неё почему-то болезненно сжалось сердце. В руках он держал книгу. — Привет, — сказал он тихо. Свон поднялась слишком быстро, и пол качнулся под ногами. — Тебе нельзя здесь быть. — Знаю. — Если Вейл увидит… — Тогда я скажу, что заблудился. Она невольно посмотрела на него внимательнее. Слишком быстро. Слишком готово. Не похоже на испуганного подростка, который выдумывает на ходу. Похоже на человека, который уже не раз врал взрослым ради правды. — Ты пришёл из-за книги? Генри вошёл в палату и прикрыл дверь. — Я пришёл из-за тебя. Эмма отвернулась. — Генри… — Она не моя мать. Свон застыла. — Кто? — Фиона. Мэр Блэк. Как бы она ни называла себя в этом проклятии — она не моя мать. — Проклятии, — глухо повторила Эмма. — Опять. — Да. Опять. Только на этот раз хуже. Она провела рукой по лицу. — Ты понимаешь, что это звучит… — Безумно? Да. Ты уже говорила мне это когда-то. — Я не помню. — Я знаю. Вот это прозвучало больнее всего. Не обвинение. Не обида. Просто факт. Генри открыл книгу на первых страницах и осторожно положил её на кровать, будто боялся, что одно резкое движение спугнёт её. — Ты жила в Бостоне. В свой двадцать восьмой день рождения сидела одна, с кексом и свечой. Ты загадала желание — найти семью. Потом я постучал в дверь. Эмма смотрела на страницу. На рисунке была женщина в красной куртке. Светлые волосы. Упрямый взгляд. Рядом — мальчик с книгой. Мальчик на рисунке был младше, чем Генри сейчас. Ребёнок, который когда-то пришёл за ней. Подросток рядом с кроватью был тем же человеком, только выросшим на слишком большом количестве проклятий, потерь и надежды. — Это может быть совпадением. — Ты отвезла меня в Сторибрук, потому что решила, что я сбежал от приёмной матери. Ты собиралась уехать сразу. Потом увидела волка на дороге и врезалась в знак города. Свон сжала пальцы. — Хватит. — Ты осталась, хотя не хотела. Не потому, что поверила в сказки сразу. Потому что увидела, что я боюсь. — Генри… — И потому что в глубине души ты тоже хотела, чтобы всё это оказалось правдой. Она резко закрыла книгу. — Хватит. Он вздрогнул, но не отступил. — Хорошо. Не верь мне. Просто посмотри на себя. На неё. На то, как Фиона говорит. Ты же видишь, когда человек лжёт. Эмма подняла глаза. — Ты не должен знать об этом. — Ты работала с Августом Бутом. Читала микровыражения, язык тела, паузы, взгляд. Ты учила других видеть правду. Сейчас тебе нужно сделать то же самое. — Август… Имя ударило тихо, но точно. Booth Group. Кабинет со стеклянными стенами. Мониторы. Записи допросов. Чужие лица, которые она разбирала на фрагменты: страх, презрение, вина, скрытая боль. Это было реальнее, чем больничная палата. Или казалось реальнее. Эмма уже не знала. Генри заметил, что попал в трещину. — Ты не сумасшедшая. Фиона хочет, чтобы ты так думала. Потому что если ты перестанешь верить, всё исчезнет. — Что всё? — Миры. Люди. Твоя семья. — У меня нет семьи. Он побледнел, но выдержал. — Есть. Просто она украла у тебя память о них. За дверью послышались шаги. Генри резко обернулся. — Чёрт. … Дверь открылась. В палату вошла Фиона Блэк. Без плаща, без тёмной магии на ладонях, без древнего величия Чёрной Феи. Только мэр города: безупречный костюм, аккуратная причёска, сдержанная улыбка и взгляд, который мгновенно оценил всё — Генри у кровати, книгу на простыне, не выпитые таблетки. — Генри, — сказала она. — Я думала, мы договорились. Подросток выпрямился. — Нет. Вы приказали. Это не одно и то же. Улыбка Фионы не изменилась, но мышцы у губ напряглись. — Ты тревожишь мисс Свон. — Она моя мать. Эмма невольно задержала дыхание. Мэр посмотрела на неё с мягкой, почти печальной заботой. — Простите. Он очень привязан к этой истории. — Это не история, — резко сказал Генри. — Дорогой, — Фиона повернулась к нему, и в этом «дорогой» не было тепла, только контроль, — ты снова путаешь книгу с жизнью. — Нет. Это вы путаете власть с материнством. На секунду в палате стало тихо. Фиона подошла ближе и протянула руку. — Отдай книгу. Генри прижал её к себе. — Нет. — Генри. — Я сказал нет. Эмма увидела это ясно: едва заметное движение пальцев Фионы, микроскопический поворот подбородка, вспышку раздражения в глазах. Не тревога матери. Не страх за сына. Злость человека, у которого пытаются отнять инструмент контроля. — Почему она вам так мешает? — спросила Свон. Фиона тут же снова стала мягкой. — Потому что эта книга поддерживает его болезненную фантазию. И вашу. — Мою? — Вы ведь сами слышали доктора Вейла. Это не первый раз. Вы говорите о пиратах, феях, принцах, проклятиях. Генри повторяет это за вами, а вы — за ним. Это замкнутый круг. — Она врёт, — сказал Генри. — Ты видишь это. Я знаю, что видишь. Фиона медленно повернула голову к нему. — Довольно. Она забрала книгу не силой, но так, что стало ясно: спорить сейчас бесполезно. Генри дёрнулся вперёд, но Вейл, появившийся за спиной мэра, удержал его за плечо. — Отпустите, — процедил подросток. — Генри, хватит, — устало сказал врач. — Ты делаешь только хуже. — Не ей. Вам. Фиона прижала книгу к груди и посмотрела на Эмму. — Простите за это. Я поговорю с сыном. — Он сказал, что вы не его мать. — Он много чего говорит. — А вы не ответили. Мэр улыбнулась. На этот раз холоднее. — Потому что с бредом не спорят. Его лечат. Генри вырвался настолько, чтобы снова посмотреть на Эмму. — Что бы она ни сказала тебе сделать — не делай. Пожалуйста. Фиона кивнула Вейлу. — Уведите его. — Нет! — Генри попытался сопротивляться, но врач уже тянул его к выходу. — Эмма, книга настоящая! Ты настоящая! Мы настоящие! Дверь закрылась за ним. И вместе с его голосом палата словно стала меньше. … Фиона какое-то время молчала. Потом положила книгу на стол — не рядом с Эммой, а достаточно далеко, чтобы та не могла дотянуться, не встав с кровати. — Он очень упрямый. — Видимо, есть в кого. Мэр посмотрела на неё внимательнее. — Вот именно этого я и боюсь. Он слишком долго цепляется за вашу болезнь. — Мою болезнь? — Эмма, вы можете выйти отсюда. Свон замерла. — Что? — Доктор Вейл считает, что при правильном решении и дальнейшем наблюдении вас можно будет выписать. Начать заново. Вернуться в Бостон. Жить спокойно. Без этой палаты. Без лекарств под надзором. Без историй, которые держат вас здесь. Слова ударили точно. Свобода. Бостон. Дверь наружу. Возможность уйти. Возможность больше не быть запертой в белой комнате, где каждое воспоминание выворачивают против неё. — И что я должна сделать? — спросила Эмма. Фиона взяла со стола коробок спичек и положила рядом с книгой. — Очень простую вещь. Свон посмотрела на спички. Потом на книгу. — Нет. — Вы даже не выслушали. — Я поняла. — Тогда вы понимаете, что это не наказание. Это символ. Вы сжигаете книгу — и признаёте, что выбираете реальность. Не фантазию Генри. Не пиратов и фей. Не выдуманную свадьбу. Реальность. Эмма почувствовала, как пальцы снова задрожали. — А если я откажусь? — Тогда вы останетесь здесь. А Генри продолжит разрушать свою жизнь, пытаясь спасти женщину, которая не может спасти даже себя. Это было жестоко. Не громко. Не истерично. Именно поэтому больнее. — Вы используете его против меня. Фиона наклонилась ближе. — Нет. Я пытаюсь защитить его от вас. Свон резко подняла взгляд. — Ложь. Улыбка мэра дрогнула. — Вы устали. Поэтому вам кажется, что весь мир против вас. — Нет. Мне кажется, что вы хотите, чтобы я уничтожила единственное, чего вы боитесь. Фиона выпрямилась. — Я вернусь через час. Подумайте. Если хотите уйти — сожгите книгу. Если хотите остаться здесь и дальше кормить чужой бред, доктор Вейл подберёт новый курс лечения. Она направилась к двери, но остановилась у порога. — И ещё, Эмма. Никто не придёт. Ни принц. Ни пират. Ни родители из сказки. Никто. Свон молчала. Фиона вышла, оставив книгу и спички на столе. … Несколько минут Эмма просто сидела неподвижно. Потом медленно встала. Ноги дрожали, но держали. Она подошла к столу, открыла книгу и увидела страницу со свадьбой: белое платье, арка, Генри рядом, мужчина с тёмными волосами и крюком вместо руки. Киллиан. Имя было болью. Не воспоминанием даже — раной, которую невозможно объяснить. Она взяла коробок. Достала спичку. Рука дрожала так сильно, что дерево чуть не выпало из пальцев. — Это просто книга, — прошептала она. Но голос не поверил. Спичка чиркнула о коробок. Пламя вспыхнуло маленьким, живым огоньком. Эмма поднесла его к странице, и в голове вдруг прозвучал голос Генри: «Что бы она ни сказала тебе сделать — не делай». Пламя дрогнуло. Потом — другой голос. Ни громкий, ни волшебный. Усталый, тёплый, настоящий. «Я выбираю тебя». Свон резко зажмурилась. Перед глазами вспыхнуло: крыша, свадебная арка, рука в её руке, кольцо, улыбка Киллиана, Генри рядом, родители, которых она ещё не могла удержать в памяти целиком, но уже чувствовала сердцем. Спичка догорела почти до пальцев. Эмма вскрикнула и уронила её на пол, затоптав больничной туфлей прежде, чем огонь коснулся книги. Она стояла посреди палаты, тяжело дыша. Книгу она не сожгла. И впервые с момента пробуждения белые стены показались не доказательством реальности, а клеткой.***
Зачарованный лес встретил остальных не мягкой зеленью сказок, а пеплом, дымом и небом, которое выглядело треснувшим изнутри. Киллиан Джонс поднялся с влажной земли первым, потому что страх оказался быстрее боли. Во рту был вкус крови, в ушах стоял гул проклятия, в пальцах — пустота там, где секунду назад была рука Эммы. — Свон! — крикнул он. Ответа не было. Рядом застонал Дэвид, пытаясь подняться с мечом в руке. Белоснежка лежала в нескольких шагах, Робин помогал Реджине выбраться из-под обломков дерева, Бэлль звала Румпельштильцхена. Сам Тёмный уже стоял на ногах, но выглядел так, будто проклятие ударило по нему не снаружи, а изнутри. На поляне были почти все. Почти. Не было Эммы. Не было Генри. Не было Чёрной Феи. И не было Сторибрука. Реджина поднялась, отряхивая пальто от грязи, и осмотрелась. — Только не говорите мне, что нас снова швырнуло в Зачарованный лес. — Нас снова швырнуло в Зачарованный лес, — сказал Робин. Она бросила на него взгляд. — Я же просила. Дэвид помог Белоснежке подняться, но сам смотрел только вокруг. — Где Эмма? Голд поднял голову к небу. Высоко над лесом дрожали разломы, похожие на трещины в стекле. За ними на мгновение проступали чужие места: изумрудные башни, песчаные купола, сад с шахматными фигурами, море, корабельная мачта. — Чёрная Фея разделила нас. Киллиан шагнул к нему почти вплотную. — Где моя жена? Слово «жена» прозвучало хрипло. Слишком новое. Слишком настоящее, чтобы мир имел право так быстро его отнять. — В Сторибруке, — ответил Румпельштильцхен. — Но не в нашем. Бэлль побледнела. — Что это значит? — Проклятие вернуло город к старой форме. Жители без памяти. Сказки — вымысел. Правда — болезнь. Реджина резко подняла голову. — Моё проклятие? — Его каркас. Но хозяйка теперь Фиона. Белоснежка крепче сжала руку Дэвида. — Она заняла место мэра. — И место матери Генри, — добавил Голд. Реджина побелела так резко, что Робин успел поддержать её за локоть. — Нет. Это было всё, что она сказала. Но в одном коротком слове было больше ярости и ужаса, чем в любом крике. Крюк сжал крюк. — Открой портал. — Порталы могут не сработать. — Тогда найди тот, который сработает. — Капитан… — Не начинай, крокодил. Она там одна. — Не одна, — тихо сказала Белоснежка. — С ней Генри. Дэвид посмотрел на жену. — Если он помнит. Реджина вскинула голову. — Он помнит. Он должен помнить. В этот момент небо на востоке вспыхнуло зелёным. Не обычной молнией — изумрудным огнём. Через разлом посыпалась пыль, похожая на блёстки, а потом на поляну рухнула фигура в чёрном плаще, кашляя и ругаясь. — Зелина? — выдохнула Реджина. Ведьма Запада поднялась на локтях, волосы спутались, платье было порвано. За ней из разлома вывалились несколько низкорослых жителей Оз — напуганных, обожжённых, покрытых пылью. — О, отлично, — прохрипела Зелина. — Семейное сборище в лесу. То, чего мне сейчас не хватало. Реджина бросилась к сестре. — Что случилось? Зелёная Ведьма посмотрела на небо. В её глазах, обычно полных раздражения и самоуверенности, впервые был чистый ужас. — Оз исчезает. Тишина стала ледяной. — Что значит исчезает? — спросил Дэвид. — Значит исчезает, Прекрасный. Башни, дорога, дворец, живуны, всё. Сначала края начали рассыпаться, потом магия пошла пятнами, потом люди просто… — она оборвала себя, резко сглотнув. — Я вытащила кого смогла. Голд медленно закрыл глаза. — Вера Спасительницы слабеет. Киллиан побелел. — Нет. — Чем меньше мисс Свон верит в сказки, тем быстрее исчезают миры, построенные на этой вере. Реджина смотрела на сестру, потом на испуганных жителей Оз. — Сначала Оз. Румпельштильцхен поднял взгляд к небу, где уже начинал дрожать другой разлом — золотой, песчаный. — Следующей будет Аграба.***
Генри не ушёл далеко. Его вывели из больничного крыла, но не из здания: Вейл приказал ждать в коридоре, пока «мэр поговорит со взрослыми». Генри сел на стул у стены, сделал вид, что сломался и смирился, а сам слушал. Он давно знал: взрослые становятся беспечнее, когда думают, что подросток наконец перестал сопротивляться. Фиона вышла из палаты одна. Книга была у неё в руках. Сердце Генри провалилось вниз. Он поднялся. — Где она? Мэр остановилась. — Отдыхает. — Что вы ей сказали? — Правду. — Вы не умеете. Фиона подошла ближе. В коридоре она всё ещё выглядела как строгая, уставшая мать, которая пытается справиться с трудным сыном. Только глаза выдавали её: холодные, внимательные, злые. — Ты проигрываешь, Генри. — Нет. — Она устала. Сомневается. Боится. И, в отличие от тебя, она понимает последствия. — Вы давите на неё. — Я предлагаю ей свободу. — Нет. Вы предлагаете ей клетку и называете это лечением. Фиона улыбнулась. — Ты очень похож на неё. — Спасибо. — Это не было комплиментом. — Всё равно спасибо. Улыбка исчезла. — Я могла бы запереть тебя дома. — Попробуйте. — Я могла бы заставить весь город считать тебя опасным. — Уже считали. Не сработало. — Я могла бы уничтожить эту книгу прямо сейчас. Генри посмотрел на обложку, зажатую в её пальцах. — Тогда зачем вы ещё этого не сделали? Фиона молчала долю секунды. Вот оно. — Потому что вам нужно, чтобы она сама перестала верить, — сказал Генри. — Не чтобы вы отняли книгу. Не чтобы вы сожгли её. Чтобы это сделала Эмма. Иначе Последняя битва не закончится. Мэр наклонилась к нему. — Умный мальчик. — Я не мальчик. — Нет, — согласилась она. — Уже нет. Поэтому должен понимать: иногда вера — это не сила, а болезнь, которую передают дальше. Ты заразил ею Эмму. Я просто пытаюсь остановить распространение. Генри выдержал её взгляд. — Вы боитесь не болезни. Вы боитесь надежды. Фиона посмотрела на него так, будто впервые за всё утро увидела не раздражающего подростка, а настоящую угрозу. — Надежда — самая опасная ложь. — Нет. Ложь — это когда вы называете себя моей матерью. Её лицо застыло. — Осторожнее. — Моя мать — Реджина Миллс. А Эмма Свон — тоже моя мать. И обе вспомнят. Фиона медленно улыбнулась. — Посмотрим. Она ушла по коридору, унося книгу. … Генри остался стоять у стены, сжимая кулаки. Он хотел броситься следом, хотел вырвать книгу, хотел кричать, пока кто-нибудь не вспомнит. Но теперь он понимал: если Эмма сама не удержится, никакая драка не спасёт миры. Несколько минут спустя в коридоре запахло дымом. Генри замер. Нет. Он бросился к палате.***
Аграба исчезала красиво. И от этого было ещё страшнее. Над Зачарованным лесом разлом раскрылся песчаным сиянием, и на миг все увидели золотой город: купола, башни, рынок, дворец, жаркий воздух, дрожащий над камнем. Потом края картины начали осыпаться. Сначала медленно, как старая фреска. Потом быстрее. Купола потеряли цвет, стены стали прозрачными, улицы сложились внутрь себя, а люди, которых никто не успел спасти, превратились в свет. Белоснежка закрыла рот рукой. — О Боже. Зелина отвернулась. Даже она не нашла сарказма. Киллиан стоял рядом с Голдом, и всё в нём было натянуто до предела. Пират смотрел на исчезающий город, но видел не его. Видел Эмму в белом платье. Эмму, которая могла сейчас сидеть в больничной палате и слушать, что его не существует. Что он — симптом. Что их свадьба — фантазия. — Открой портал, — сказал он. — Я пытаюсь. — Пытайся лучше. Румпельштильцхен резко повернулся к нему. — Думаешь, если будешь рычать достаточно громко, магия подчинится? — Я думаю, что моя жена сейчас забывает нас, а ты стоишь и объясняешь. — Киллиан, — сказал Дэвид. Крюк не отступил. — Нет. Я уже терял её. В Преисподней, на кладбище, в каждой проклятой истории, где кто-то решал, что Спасительница должна заплатить за всех. Я не буду стоять в лесу и смотреть, как миры исчезают. Бэлль подошла к Тёмному. — Румпель, должен быть способ. Он смотрел на исчезающий город, и в глазах старьёвщика была настоящая беспомощность. — Способ есть. Но он не здесь. Реджина поняла первой. — Генри. — Он должен вернуть ей веру. Зелина усмехнулась без веселья. — Значит, судьба всех миров зависит от подростка и женщины, которая, вероятно, сейчас думает, что пират с крюком — симптом? Робин посмотрел на неё. — Ты всегда умеешь приободрить. — Я реалистка. — Нет, — сказала Белоснежка, поднимая голову. — Реальность — это то, что Эмма всегда возвращается. И Генри всегда находит способ достучаться до неё. Реджина посмотрела на Снежку. В другой день она бы съязвила. Сейчас только кивнула. — Он мой сын. Он справится. Небо снова треснуло. На этот раз разлом был синим и безумно ярким. В нём мелькнула дорога из шахматных плит, кривые деревья, чайный стол, карты, бегущие в панике. — Страна Чудес, — выдохнула Бэлль. Голд опустил голову. — Времени почти не осталось.***
Генри ворвался в палату как раз в тот момент, когда Эмма затоптала спичку. Запаха горелого дерева хватило, чтобы у него потемнело в глазах, но книга лежала целой. Открытая. Неповреждённая. Страница со свадьбой дрожала от сквозняка, но не горела. — Ты не сожгла, — выдохнул он. Эмма подняла на него глаза. Бледная, растрёпанная, в больничной рубашке, с дрожащими руками. Но взгляд уже был другим. Не уверенным. Нет. До уверенности было далеко. Но в нём появилась трещина в стене. И через эту трещину возвращался свет. — Пока нет. Генри подошёл медленно, будто боялся спугнуть её. — Это уже победа. — Это не победа. Я всё ещё не помню. — Но ты сомневаешься в ней. — В этом я хороша. — Нет. Ты хороша в том, чтобы находить правду, даже когда она бесит. Она коротко, почти беззвучно рассмеялась. — Звучит похоже на меня. — Потому что это ты. Эмма посмотрела на книгу. — Я вспомнила кекс. Генри замер. — В Бостоне? Она кивнула. — Свеча. Дверь. Ты сказал… — «Я твой сын». Свон закрыла глаза. — Да. Он сел рядом на край кровати. Уже не маленький мальчик, которому нужно было тянуться к её руке, а почти взрослый парень, но в этот момент в его лице было то же отчаянное ожидание, что много лет назад в Бостоне. — Пойдём со мной, — сказал он. — Куда? — На крышу. Она нахмурилась. — Зачем? — Там была свадьба. Эмма отшатнулась от слова. — Генри… — Ты не обязана верить сразу. Просто посмотри. — Фиона вернёт меня сюда. — Я вытащу тебя. — Это не побег из школы. — У нас были побеги и похуже. — Я могу сделать тебе хуже. — Уже делает она. Эмма посмотрела на дверь, потом на таблеточный стаканчик, потом на книгу. Свобода, которую предлагала Фиона, была слишком похожа на капитуляцию. Больница — на клетку. Генри — на опасность, но живую. Настоящую. Рискованную. И почему-то именно это казалось ближе к правде. — Если я пойду с тобой, — сказала она, — ты не будешь давить. — Буду. Она подняла бровь. — Честно. — Я твой сын. Видимо, упрямство наследственное. Слово «сын» снова болезненно кольнуло, но на этот раз Эмма не попросила его замолчать. — Ладно. Генри поднялся. — Ладно? — Не заставляй меня повторять. Он улыбнулся впервые по-настоящему. — Хорошо. Нам нужно пройти мимо Вейла. — У меня есть опыт. — В побегах из психиатрической больницы? — В том, чтобы люди смотрели не туда. Генри протянул ей одежду, которую успел стащить из шкафа: джинсы, серый свитер, куртку. Не красная кожаная — та, видимо, осталась в другой жизни, — но всё лучше больничной рубашки. Эмма переоделась в ванной, стараясь не смотреть слишком долго в зеркало. Лицо было её. Но глаза казались чужими — слишком усталыми, слишком потерянными. Когда они вышли в коридор, Вейл спорил с медсестрой у поста. Генри шагнул вперёд, но Эмма остановила его жестом. — Слишком очевидно. — Что? — Ты нервничаешь. Плечи подняты, взгляд всё время на выход. Любой заметит. — И что делать? — Расслабься. — Очень полезный совет. — Не спорь с пациенткой психиатрии, которая пытается сбежать. Он невольно фыркнул. И именно этот звук спас их. Вейл обернулся не на напряжённого подростка, а на обычного парня, который что-то тихо сказал женщине рядом. Врач кивнул, решив, что всё под контролем, и снова повернулся к медсестре. Эмма и Генри прошли к лестнице. Только когда дверь за ними закрылась, Свон позволила себе выдохнуть. — Кажется, я только что сбежала из больницы. — Да. — С подростком, который утверждает, что он мой сын. — Тоже да. — Отлично. Звучит как начало ужасного плана. — У нас семейная традиция. Она посмотрела на него. — Ты слишком хорошо отвечаешь. — Меня воспитывали сильные женщины. Эмма не спросила, кто именно. Пока не смогла. … Крыша встретила их ветром. Цветы всё ещё были на месте, но выглядели теперь иначе — не как остатки праздника, а как доказательства преступления против памяти. Генри открыл дверь первым и отошёл в сторону, пропуская Эмму. Она вышла медленно. Сначала посмотрела на арку. Потом на стулья. Потом на место, где, по словам Генри, стояла вчера. И мир дрогнул. Не весь. Только внутри. Белое платье. Рука в её руке. Голос Киллиана. «Я выбираю тебя». Генри рядом. Белоснежка плачет. Дэвид пытается не плакать. Реджина делает вид, что ей всё равно. Музыка. Свет. Поцелуй. Эмма пошатнулась. Генри подхватил её за локоть. — Ты видела? — Я не знаю. — Видела. — Обрывки. — Это начало. Она выдернула руку, но не резко. — Нет. Это опасно. — Что? — Надеяться. Генри замолчал. Эмма подошла к арке. Коснулась пальцами ленты, привязанной к дереву. Ткань была настоящей. Холодной. Немного влажной от утреннего воздуха. — Если я поверю тебе, а потом окажется, что Фиона права… — Она не права. — Ты не знаешь, каково это — не доверять собственной голове. Генри хотел ответить сразу, но сдержался. В этом и была разница между ним маленьким и им нынешним. Раньше он бы давил верой, как щитом. Теперь понимал: иногда правда слишком тяжёлая, чтобы её можно было просто вложить человеку в руки. — Нет, — сказал он наконец. — Не знаю. Но я знаю, каково это, когда тебе никто не верит. Эмма повернулась к нему. — Генри… — Я был один в городе, где все называли правду фантазией. Я приходил к тебе, а ты смотрела на меня как на странного ребёнка. Реджина говорила, что я выдумываю. Арчи пытался помочь, но тоже не помнил. И я всё равно верил. Потому что если бы перестал, тебя бы здесь не было. Свон закрыла глаза. — Я не могу вернуться в больницу. — Не вернёшься. — Фиона вернёт. — Тогда уедем. Он сказал это слишком быстро. Эмма открыла глаза. — Уедем? — В Бостон. Ты хотела туда, да? Спрятаться. Начать заново. Я помогу. Но только подожди до темноты. Дай мне время. — На что? — Найти доказательство. — Ещё одно? — Настоящее. Она смотрела на него долго. Ей хотелось верить. Вот в чём была проблема. Не страх, что он лжёт. Страх, что он говорит правду. Потому что правда означала, что где-то есть люди, которые любят её, и она забыла их. Что она вышла замуж и не помнит лица мужа целиком. Что её сын стоит перед ней и держится из последних сил, потому что она — единственная дверь, через которую миры могут выжить. Это слишком много. — До темноты, — сказала она. Генри выдохнул. — Хорошо. — Потом я уезжаю. — Хорошо. — Один. — Я понял. Он не понял. Она видела по лицу. Но он согласился, потому что теперь тоже умел лгать ради надежды. … Фиона узнала почти сразу. Не от Вейла, не от медсестёр, не от камер, а потому что проклятие было её телом, город — её нервами, страх — её языком. Когда Эмма вышла из больницы, что-то в ткани проклятия дрогнуло. Не порвалось. Нет. Но натянулось. И Фиона это почувствовала. Она стояла в кабинете мэра у окна, глядя на улицу, где люди жили чужой, придуманной ею жизнью. На столе лежала книга. Нетронутая. Не сожжённая. Это раздражало. Дверь открылась. Генри вошёл без стука. — Где книга? Фиона медленно повернулась. — Здравствуй, Генри. — Не начинайте. — Ты сбежал из больницы с пациенткой. — Я помог матери. — Ты помог больной женщине сорваться. — Где книга? Мэр посмотрела на него почти с интересом. — Ты стал смелее. — У меня хорошие примеры. — Персонажи из книги? — Мои матери. Улыбка Фионы стала тонкой. — Одна из них сейчас готова уехать из города, лишь бы не возвращаться в больницу. Другая вообще не существует в этой реальности. Не слишком надёжная семья. Генри сделал шаг к столу. — Вы забрали книгу, потому что боитесь, что она вспомнит. — Я забрала книгу, потому что ты не умеешь отпускать. — Нет. Потому что книга — это не просто страницы. Это якорь. Фиона посмотрела на него внимательнее. Он понял, что снова попал. — Ты действительно не под проклятием, — сказала она. — Удивлены? — Разочарована. Было бы проще. — Для вас. — Для всех. — Вы не все. Фиона резко подняла руку. Двери кабинета захлопнулись. Генри вздрогнул, но не отступил. — Я могла бы остановить тебя прямо сейчас. — Но не остановите. — Почему же? — Потому что вам нужен не я. Вам нужна Эмма. Её выбор. Её вера. Если вы просто убьёте меня, она может вспомнить. Может разозлиться. Может снова стать Спасительницей. Фиона улыбнулась. — Слишком умный. — Опять не комплимент? — Нет. — Я переживу. Он бросился к столу. Фиона оказалась быстрее. Воздух ударил его в грудь, швырнул назад. Генри врезался в дверь, боль вспыхнула в спине, но он удержался на ногах. — Ты не выиграешь. Фиона подошла ближе. — Я уже выиграла. Ты просто ещё не дочитал последнюю страницу. — История не заканчивается, пока есть кто-то, кто верит. — Тогда мне нужно лишь убедить Эмму, что ты — не спаситель. А проблема. Она подняла руку снова. Генри попытался увернуться, но тёмная магия ударила в лестничную дверь за его спиной. Мир перевернулся. Он почувствовал удар ступеней, боль в плече, потом в виске, потом темноту. Последнее, что он услышал, был голос Фионы: — Прости, дорогой. Матери иногда должны быть строгими. Когда Генри очнулся, всё болело. Голова раскалывалась, плечо горело, во рту был вкус крови. Он лежал у подножия лестницы в мэрии. Над ним склонился Голд. Не Румпельштильцхен — не полностью. В этой реальности хозяин ломбарда выглядел как человек, который очень старается не помнить, но слишком многое знает. Тёмный был спрятан глубоко, однако не уничтожен. — Не двигайся, — сказал старьёвщик. Генри попытался подняться. — Книга… — Ты упал с лестницы. — Она столкнула меня. Голд посмотрел вверх. На лице не дрогнул ни один мускул, но глаза стали холоднее. — Кто? — Фиона. Вы помните, да? — Я помню достаточно, чтобы понимать: тебе лучше быть осторожнее. — Вы должны помочь. — Я должен найти Бэлль. — Она тоже в опасности. — Это я знаю. Генри схватил его за рукав. — Если Эмма перестанет верить, все исчезнут. Бэлль тоже. Голд посмотрел на его руку. Потом на лицо. — Ты всё ещё веришь в счастливые концы. — Да. — Опасная привычка. — Семейная. Старьёвщик устало усмехнулся. — В этом городе все семейные привычки опасны. Он помог Генри сесть, приложил ладонь к его виску, и боль немного отступила. Магия. Скрытая, но живая. — Вы помните, — сказал подросток. — Я помню, что Фиона лжёт. Остальное пока неважно. — Важно. — Для тебя. Для меня сейчас важно найти женщину, которую проклятие заставило весь город считать исчезнувшей. — Бэлль жива. Голд застыл. — Откуда ты знаешь? — Потому что так должно быть. — Это не ответ. — Это вера. Он долго смотрел на Генри. Потом помог ему подняться. — Иди к Эмме. Если она ещё в городе, удержи её. — А вы? — Я найду свою жену. — И книгу? Голд посмотрел на кабинет мэра. — Книгу тоже. … Эмма сидела в своей старой машине у выезда из города. Или не старой? Она не помнила, была ли эта машина действительно её. Но руки легли на руль привычно. Дорога впереди уходила к границе Сторибрука. Дальше — Бостон. Тишина. Никаких фей. Никаких больничных палат. Никаких подростков с книгами, которые смотрят так, будто она должна удержать на плечах весь мир. Она завела двигатель. Машина не тронулась. Свон уставилась на дорогу. В зеркале заднего вида ей на секунду почудилось белое платье. Она моргнула — исчезло. Потом голос: «Я выбираю тебя». Потом смех. Мужской, хриплый. Потом Генри, младше, на пороге квартиры. Потом тот же Генри — нынешний — в больничной палате, с книгой в руках. «Ты говорила, что не умеешь быть матерью, но всё равно каждый раз выбирала меня». Эмма выключила двигатель. — Чёрт. Она не могла доказать, что он прав. Не могла доказать, что Фиона лжёт. Но всю жизнь она выживала на одном навыке: когда доказательств не хватает, смотри на людей. Не на историю, которую они рассказывают. На то, чего они боятся. Фиона боялась книги. Боялась Генри. Боялась, что Эмма останется. Свон снова завела машину. Развернулась. И поехала обратно в город. … Когда она вошла в мэрию, Генри стоял у стола Фионы, держась за бок. На лице была ссадина, губа разбита. Голд находился рядом, мрачный и напряжённый. Книга лежала на столе, раскрытая на середине. — Что с тобой? — спросила Эмма. Генри обернулся. В его глазах вспыхнуло такое облегчение, что она почти испугалась. — Ты вернулась. — Я задала вопрос. — Лестница. Голд сухо добавил: — Очень агрессивная лестница. Эмма посмотрела на него. — А вы кто? — Человек, который тоже недоволен мэром. — Отличная рекомендация. Генри шагнул к ней. — Ты вспомнила? — Нет. Его лицо дрогнуло. — Но я вернулась, — сказала она. — Потому что если бы я действительно была просто больна, она не стала бы так стараться, чтобы я уехала. Генри улыбнулся сквозь боль. — Это очень похоже на тебя. — Не радуйся раньше времени. — Поздно. Книга на столе внезапно раскрылась сама. Страницы зашуршали, будто ветер пролистал их невидимой рукой. Эмма увидела рисунки: Зачарованный лес, Оз, Аграба, Страна Чудес. Углы страниц темнели, будто их поджигали изнутри. — Что происходит? — спросила она. Голд посмотрел на книгу. — Миры исчезают. — Из-за меня? Генри ответил раньше: — Из-за неё. Но она использует твою веру. Эмма медленно провела пальцами по странице. Картинка с пиратом мелькнула так быстро, что почти исчезла. Но этого хватило. Киллиан. Имя стало теплее. Больнее. Реальнее. — Я не помню всё, — сказала она. — Не надо всё сразу, — ответил Генри. — Просто поверь, что можешь вспомнить. Двери кабинета распахнулись. Фиона стояла на пороге. — Как трогательно. Все заблудшие дети снова вместе. Голд повернулся к ней. — Где Бэлль? Улыбка Фионы стала ядовитой. — Какая именно Бэлль? Женщина из сказки? Пропавшая жена? Или очередная фантазия, которая помогает тебе чувствовать себя не таким одиноким? — Неправильный ответ. Эмма посмотрела на Фиону. И наконец увидела не мэра. Не женщину с папкой и заботливой улыбкой. А дыру в реальности, прикрытую человеческим лицом. — Вы мне лгали. — Я пыталась спасти вас. — Опять ложь. Фиона усмехнулась. — Вы даже не знаете, кто вы. Свон подняла книгу. — Нет. Но я знаю, кем не хочу быть. — И кем же? — Той, кто бежит, потому что ей сказали, что надежда — болезнь. В кабинете стало тихо. Фиона перестала улыбаться. — Тогда начнём Последнюю битву.***
В Зачарованном лесу тёмная буря подошла к границам замка. Те, кто успел спастись из исчезающих миров, стояли во дворе: жители Оз, испуганные люди из Аграбы, беглецы из Страны Чудес, солдаты, крестьяне, те, у кого больше не осталось дома. Реджина и Зелина пытались удержать защитный купол. Белоснежка помогала раненым. Дэвид и Киллиан вернулись с обломком магического боба, который потерял силу почти сразу, как оказался у них в руках. — Нет, — сказал Крюк, глядя на высохшую кожуру. — Нет, нет, нет. Дэвид положил руку ему на плечо. — Мы ещё не закончили. — Ты видел это? Он умер у нас в руках. — Значит, найдём другой способ. — Какой? Прекрасный посмотрел на небо, где буря уже пожирала дальние башни. — Генри. Киллиан сжал боб так сильно, что тот рассыпался в пыль. — Если он не успеет… — Успеет. — Ты не знаешь. — Нет. Но я выбираю верить. Пират горько усмехнулся. — Теперь ты говоришь как твоя дочь. — Надеюсь. Во дворе Реджина пошатнулась. Робин подхватил её, но мэр вырвалась. — Я в порядке. — Конечно. Ты просто почти упала от переизбытка стабильности. — Не сейчас. Зелина, удерживая свою часть купола, бросила на сестру взгляд. — Знаешь, в другой день я бы сказала, что умирать в твоём замке ужасно символично. — Если мы выживем, я разрешу тебе сказать это на семейном ужине. — Заманчиво. Буря ударила по куполу. Люди закричали. Защитное поле пошло трещинами. Белоснежка подняла голову. — Эмма, — прошептала она. — Пожалуйста.***
Мэрия дрожала. Стены проклятого Сторибрука пошли трещинами, но люди на улице всё ещё не понимали, что происходит. Для них это была буря, землетрясение, авария — что угодно, только не магия. В кабинете Фионы воздух стал густым, тёмным, наполненным шёпотом. Эмма держала книгу. Генри стоял рядом. Голд — у двери, не сводя глаз с Фионы. — Ты всё равно проиграешь, — сказала Чёрная Фея. Теперь она уже не пряталась за мэрской мягкостью. — Ты не помнишь их лиц. Не помнишь их голосов. Ты держишься за обрывки. — Иногда обрывков хватает. — Для чего? — Чтобы начать. Фиона подняла руку. Книга вырвалась из пальцев Эммы и раскрылась в воздухе. Страницы начали темнеть одна за другой. Генри вскрикнул: — Нет! Эмма шагнула вперёд, но Фиона ударила магией. Не в тело — в память. Внутри стало бело и пусто. Снова палата. Таблетки. Голос Вейла. «Это не первый эпизод». Голос Фионы. «Никто не придёт». Дорога на Бостон. Возможность исчезнуть. Свон опустилась на колено. — Мам! — Генри бросился к ней. — Не называй её так, — холодно сказала Фиона. — Она не выдержит. — Вы не знаете её. — Я знаю страх лучше любого из вас. Генри обнял Эмму за плечи. — Посмотри на меня. Не на неё. На меня. Эмма открыла глаза. Подросток перед ней расплывался, но его голос держал крепче стены. — Я не могу, — прошептала она. — Можешь. — Я не помню. — Тогда поверь мне, пока не вспомнишь. — Почему? Генри выдохнул дрожаще. — Потому что ты всегда просила меня верить, когда сама уже не могла. Эти слова не вернули всё. Не сразу. Но они пробили тьму. Эмма увидела: мальчик на пороге в Бостоне. Потом подросток на крыше. Потом он же, с разбитой губой, всё ещё стоящий между ней и концом всех историй. Её сын. Не потому, что это доказано документами. Не потому, что так написано в книге. Потому что сердце узнало раньше разума. Свон медленно поднялась. — Я не знаю всей истории, — сказала она Фионе. — Но я верю ему. Фиона застыла. Книга вспыхнула белым светом. Не сгорела — раскрылась. Страницы зашуршали, и тёмные пятна начали отступать. … Где-то далеко, за пределами Сторибрука, в Зачарованном лесу, защитный купол вспыхнул тем же светом. … Голд поднял голову. — Она вспомнила достаточно. Фиона повернулась к нему. — Не вмешивайся, Румпель. Это имя прозвучало как удар молота. Эмма резко посмотрела на хозяина ломбарда. Румпель. Тёмный. Кинжал. Бэлль. Гидеон. Ещё не полностью, но уже ближе. — Румпель, — повторила она. Голд поморщился. — Не лучший момент для знакомства. Фиона подняла руки, и стены кабинета разорвал чёрный дым. — Тогда закончим.***
Белый свет разорвал небо над Зачарованным лесом в тот миг, когда буря уже почти коснулась двора. Реджина, готовая удерживать купол до последнего вздоха, вдруг почувствовала, как давление исчезает. Зелина вскрикнула — не от боли, а от шока. Тёмные облака остановились, замерли на краю башен, а потом начали отступать. — Она вспомнила, — сказал Голд, появившийся в зеркале связи на секунду раньше, чем изображение рассыпалось. Киллиан не стал ждать объяснений. — Портал. Сейчас. Румпельштильцхен, стоявший уже рядом с ними — или его магическая проекция, или сам он, никто не успел понять, — поднял руку. В воздухе раскрылся круг света, ведущий туда, где башня с часами возвышалась над улицами Сторибрука. — Он нестабилен, — сказал Тёмный. — Мне всё равно. Крюк шагнул первым. За ним — Дэвид, Белоснежка, Реджина, Робин, Бэлль, Зелина. Миры ещё дрожали, но больше не исчезали. Пока вера держалась, дверь домой оставалась открытой. … Сторибрук вернулся рывком. Не сразу весь, а кусками: главная улица, мокрый асфальт, вывеска закусочной, башня с часами, серое небо, в котором ещё дрожали трещины исчезающих миров. Люди выходили из домов, не понимая, почему им кажется, будто они только что проснулись после очень долгого сна. Эмма стояла посреди улицы, держа Генри за руку. Больничная палата исчезла. На ней снова были джинсы, ботинки и красная кожаная куртка. На пальце — кольцо. Она посмотрела на сына. — Я помню. Генри выдохнул так, будто всё это время не дышал. — Всё? Свон кивнула, хотя слёзы уже мешали видеть. — Достаточно. Киллиан появился из портала первым и почти сразу оказался рядом. Он не сказал ничего. Просто обнял её так крепко, что она едва смогла вдохнуть. Эмма уткнулась лицом ему в плечо и впервые за всё проклятие позволила себе дрожать. — Я здесь, — сказала она. — Знаю. — Нет, не знаешь. — Догадываюсь. Она почти рассмеялась сквозь слёзы. — Ненавижу тебя. — В первый день брака? Плохое начало. — Заткнись. — Как скажешь. Родители обняли дочь сразу после него. Белоснежка плакала открыто, Дэвид держался до последнего и всё равно сорвался, когда Эмма положила ладонь ему на плечо. Реджина стояла рядом, скрестив руки, и делала вид, что глаза у неё блестят от ветра. — Ну? — сказала мэр. — Вера вернулась? Свон посмотрела на неё. — Да. — Отлично. Тогда можно наконец ударить кого-нибудь. Голд стоял чуть поодаль с Бэлль. Книжница держала его за руку, но взгляд её был прикован к другому концу улицы. Там, у башни с часами, появился Гидеон. Взрослый сын Бэлль держал меч из кошмаров Эммы. Лезвие блестело холодно и знакомо. Точно так же, как в видениях. Руки Спасительницы задрожали мгновенно. Не слегка. Не так, чтобы можно было спрятать пальцы в карманы. Дрожь прошла по кистям, поднялась к локтям, ударила в грудь. Магия внутри вспыхнула и погасла. Эмма подняла руку — белый свет сорвался с пальцев жалкой искрой и умер. Кошмар стал реальностью. — Эмма, — тихо сказал Киллиан. Она не ответила. Гидеон шёл к ней, но лицо у сына Бэлль было не злым. Пустым. Слишком пустым. Как у человека, который смотрит из-за стекла и не может управлять собственным телом. — Гидеон! — крикнула Бэлль. Он даже не повернул головы. Голд побледнел. — Его сердце. Реджина резко посмотрела на старьёвщика. — Что? — Она управляет его сердцем. Чёрная Фея появилась на верхней площадке у башни с часами. Уже не мэр. Не Фиона Блэк. Женщина в чёрном, с лицом, на котором снова была древняя уверенность. — Какая трогательная сцена, — сказала она. — Почти жаль её портить. — Отпусти его, — сказал Голд. — Заставь меня. Тёмный сделал шаг, но Бэлль удержала его за руку. — Румпель. Он остановился. Не из слабости. Из понимания: любое резкое движение может убить их сына. Гидеон поднял меч. — Спасительница, — произнёс он. Голос был его, но слова звучали чужим приказом. — Последняя битва началась. Киллиан встал перед Эммой. — Только через меня. — Нет, — сказала Свон. Пират обернулся. — Нет? — Это моя битва. — Я не оставлю тебя. — Я не прошу уйти. Я прошу дать мне сделать выбор. На лице капитана было всё: страх, любовь, ярость на проклятия, на судьбу, на саму мысль, что он снова может её потерять. Но Крюк отступил на полшага. Не потому, что хотел. Потому что доверял. Гидеон остановился в нескольких шагах. — Я должен убить тебя. — Знаю. — Если ты убьёшь меня первой, всё закончится. Мир вокруг стал тихим. Генри резко вдохнул. — Мам… Эмма посмотрела на меч. Потом на юношу. Потом на свои руки. Вот он, настоящий выбор. Не сжечь книгу. Не согласиться, что сказки не было. А убить невиновного, чтобы спасти себя и, возможно, всех остальных. Один удар магией, если она сможет. Один приказ Реджине. Один жест Киллиана. И Гидеон упадёт. Но тогда Чёрная Фея выиграет. Не потому, что Спасительница умрёт. А потому, что Эмма станет тем, кем тьма всегда хотела её сделать: человеком, который выбирает самый простой путь и называет убийство необходимостью. Когда-то Тёмная магия уже держала её изнутри. Свон помнила это холодное спокойствие, эту страшную лёгкость, с которой можно решить, что цель оправдывает всё. Если сейчас она убьёт сына Бэлль, даже защищаясь, часть её снова поверит: вот так и надо. Быстро. Навсегда. Без сомнений. Руки дрожали сильнее. — Я не буду убивать тебя, — сказала она. Гидеон моргнул. На секунду в его глазах появилась надежда — крошечная, почти задавленная чужой волей. Чёрная Фея улыбнулась. — Тогда он убьёт тебя. — Возможно. Киллиан шагнул вперёд. — Свон… Она не повернулась. Если посмотрит на него сейчас, не выдержит. — Я люблю тебя. Пират застыл. — Эмма. — Я знаю. Просто запомни. — Нет. Не так. Белоснежка всхлипнула. Дэвид схватил жену за руку. Реджина стояла неподвижно, но её магия дрожала вокруг пальцев, как пламя на ветру. Генри плакал молча. Свон сделала шаг к Гидеону. — Я знаю, что ты там. Он сжал меч обеими руками. — Беги. — Не сегодня. — Пожалуйста. Эти слова принадлежали ему. Не Чёрной Фее. Ему. Эмма остановилась перед клинком. — Ты не чудовище. — Я убью тебя. — Нет. Она заставит тебя. Это не одно и то же. Чёрная Фея подняла руку. На её ладони пульсировало сердце Гидеона — тёмное, сжатое чужой магией. — Довольно разговоров. Меч пошёл вперёд. Киллиан закричал. Генри рванулся к матери, Робин едва успел удержать его. Белоснежка закрыла рот рукой. Дэвид сделал шаг, но Реджина остановила его магией, потому что поняла раньше всех: Эмма уже решила. Свон не подняла руку. Не ударила. Не попыталась защититься. Она просто закрыла глаза. Клинок вошёл в грудь. Боль была белой. Ослепительной. На мгновение исчезло всё: улица, крик, небо, Чёрная Фея, Гидеон. Осталось только сердце, которое продолжало биться ещё одну невозможную секунду, и мысль: «Я не стала убийцей». Потом Эмма упала.
