Обмани меня, если веришь в сказки.

Меч вошёл в грудь Спасительницы, и на мгновение Сторибрук исчез. Не так, как исчезали миры под проклятием Чёрной Феи — без трещин, без чёрного дыма, без осыпающихся краёв реальности. Всё просто утонуло в белом свете, таком ярком, что даже крик капитана будто захлебнулся в нём. Свон не сразу поняла, что падает. Сначала была боль — резкая, невозможная, проходящая сквозь тело, как раскалённое стекло. Потом тишина. Потом ощущение, что мир отпускает её слишком легко. Гидеон стоял перед ней с мечом в руках и смотрел так, будто очнулся в самый страшный миг своей жизни. На его лице больше не было пустой покорности заклятию. Только ужас. Настоящий, человеческий, такой явный, что даже сквозь боль дочь Белоснежки успела заметить: он вернулся к себе слишком поздно. — Нет… — сорвалось с его губ. Она хотела сказать ему, что это не он. Что она видела. Что заметила тот микроскопический разрыв между приказом и его собственной волей: дрогнувшие пальцы на рукояти, взгляд, рванувшийся к книжнице, почти беззвучное «беги». Хотела сказать, что он не чудовище. Но воздух уже уходил из лёгких, а ноги больше не держали. Свон начала падать. Киллиан поймал её прежде, чем голова коснулась асфальта. Пират рухнул на колени вместе с ней, обхватывая жену так, будто мог удержать не тело, а саму жизнь. — Свон? — голос сорвался, стал хриплым, почти чужим. — Эмма, посмотри на меня. Она моргнула. Лицо капитана расплывалось: тёмные волосы, синие глаза, страх, который он не успел спрятать ни за шуткой, ни за бравадой. — Киллиан… — Нет. Не таким голосом, — он резко покачал головой. — Даже не думай. Ты меня слышишь? Не смей. Юный Автор упал рядом на колени и схватил её за руку. Подросток выглядел так, будто за последние часы прожил не одну жизнь, а все возможные сразу: больница, книга, проклятие, возвращённая вера, финальная битва — и теперь это. Его мать, которую он только что вытащил из лжи, снова уходила. — Мам, нет, — выдохнул он. — Нет. Ты только что вернулась. Спасительница попыталась сжать его пальцы. Получилось едва заметно, почти призрачно. — Генри… — Не прощайся, — резко сказал сын, и в этом уже не было детского упрямства. Это была взрослая, отчаянная вера, которая отказывалась уступать даже смерти. — Не смей. Белоснежка опустилась рядом с дочерью, дрожа всем телом. Прекрасный, побледневший до серости, прижал ладонь к ране, хотя понимал: это не обычная кровь и не обычное ранение. Это была цена Последней битвы, вписанная в пророчество глубже, чем любое лекарство могло достать. — Эмма, милая, смотри на меня, — мать гладила её по волосам, и голос ломался. — Пожалуйста. Только смотри. Свон с трудом повернула голову к родителям. Всё было далеко: лица, голоса, башня с часами, серое небо. Но их руки были рядом. Сын держал её пальцы. Муж прижимал к себе. Родители были здесь. Бывшая королева стояла чуть в стороне, белая как мел, с магией, дрожащей вокруг ладоней, но ударить было уже некуда. — Я… не убила его, — прошептала раненная женщина. Капитан сжал её крепче. — Я знаю, любовь моя. Знаю. Но теперь ты должна остаться. — Я выбрала… — Ты выбрала нас, — перебил он. — Теперь позволь нам выбрать тебя. Мэр медленно подошла ближе. На её лице не было привычной холодной маски. Только злость, страх и невозможное бессилие человека, который привык ломать проклятия, а сейчас не мог приказать смерти отступить. — Ну же, Спасительница, — сказала она хрипло. — Не вздумай умереть красиво. Это моя роль. Эмма почти улыбнулась. Почти. — Реджина… — Нет, — резко оборвала женщина в тёмном пальто. — Даже не начинай. Ты упрямая, невыносимая и слишком часто права. Самое время использовать хоть одно из этих качеств. Подросток наклонился ниже. — Мам, пожалуйста. Ты нашла меня тогда. В Бостоне. Теперь моя очередь найти тебя. Только не уходи туда, куда я не смогу прийти. Свон смотрела на него, и в её взгляде было столько любви, что юный Автор перестал дышать. Она хотела сказать больше. Что он справился. Что он был её якорем. Что она гордится им. Что никакая Фиона, никакая больница, никакое проклятие не смогли стереть то, что он сделал для неё. Но слова закончились раньше дыхания. Её пальцы ослабли в руке сына. Пират застыл. — Эмма? Ответа не было. — Свон? — уже тише, почти беззвучно. — Нет. Генри смотрел на мать. Несколько секунд он будто не понимал, что произошло. Или понимал, но отказывался принять. Потом резко повернулся к книге, лежавшей неподалёку на асфальте. Страницы раскрылись сами — на рисунке свадьбы. Крыша. Арка. Белое платье. Капитан у алтаря. Родители. Мэр и Робин. Книжница. Тёмный. Юный Автор рядом с матерью. Рисунок начал бледнеть. — Нет, — сказал подросток. Бывшая королева осторожно коснулась его плеча. — Генри… — Нет, мам. Не сейчас. Он положил книгу рядом с телом Спасительницы и снова взял её руку. Киллиан не отпускал жену, будто сам воздух мог украсть её окончательно. Белоснежка плакала беззвучно. Прекрасный держал ладонь на плече жены и смотрел на дочь с тем же ужасом, с каким когда-то смотрел на шкаф, уносящий новорождённую девочку в другой мир. Юный Автор наклонился к матери. — Ты сказала мне когда-то, что не умеешь быть матерью, — голос дрожал, но не ломался. — Но ты всё равно осталась. Даже когда не верила. Даже когда хотела уехать. Даже когда боялась, что у тебя ничего не получится. Капитан закрыл глаза, прижимая губы к её руке. — Я уже не тот ребёнок, который пришёл к тебе с книгой, — продолжил сын. — Я знаю, что сказки бывают страшными. Я знаю, что герои умирают. Но я всё равно верю в тебя. Потому что ты моя мама. И ты всегда находишь дорогу домой. Он наклонился и поцеловал её в лоб. Это не было похоже на заклинание. Не было грома, не было взрыва, не было торжественной музыки. Просто сын поцеловал мать, потому что не мог отпустить. Потому что любовь, которую Чёрная Фея пыталась превратить в слабость, оказалась единственным, что проклятие так и не сумело переписать. … Сначала ничего не произошло. Реджина вдохнула так, будто готовилась принять худшее. Снежка закрыла глаза. Капитан всё ещё держал жену, и его лицо стало совершенно пустым — опасно пустым, как у человека, у которого мир только что вынули из рук. Потом кольцо на пальце Спасительницы вспыхнуло мягким белым светом. Пират замер. — Свон? Свет прошёл по её руке, поднялся к плечу, к груди, к ране. Книга вспыхнула тем же сиянием, страницы зашуршали, возвращая рисункам цвет. Белая магия была не оружием и не щитом. Она была дыханием. Тёплым, живым, упрямым. Эмма судорожно вдохнула. Снежка вскрикнула. Дэвид застыл, словно боялся поверить. Генри резко поднял голову. — Мам? Она открыла глаза. Первым увидела сына. Не больничный потолок, не белые стены, не Фиону с её мягкой ложью. Его. Испуганные глаза, мокрые щёки, руку, всё ещё сжимающую её пальцы. Губы дрогнули. — Я тоже тебя люблю. Подросток на секунду перестал быть сильным. Просто обнял её, осторожно, но крепко, с тем отчаянным облегчением, которое уже нельзя было сдерживать. — Мам… — Я здесь, — прошептала Спасительница. — Я здесь. Киллиан выдохнул так, будто сам вернулся из смерти вместе с ней. — Свон… Она повернула голову к мужу. — Ты опять кричал? Он почти рассмеялся, но звук сорвался в рыдание. Капитан прижал её к себе, не стесняясь ни слёз, ни дрожи в руках. — Привыкай. Я муж. Свон слабо моргнула. — Уже жалею. — Лжёшь. — Возможно. Мэр резко отвернулась, быстро вытерла лицо и сказала слишком громко: — Прекрасно. Все живы. Если кто-нибудь ещё раз сегодня умрёт — я лично его убью. Генри посмотрел на неё сквозь слёзы. — Это угроза или забота? — В нашей семье это одно и то же. Белоснежка рассмеялась сквозь плач. Прекрасный обнял жену одной рукой, другой всё ещё касаясь плеча дочери, будто проверял: настоящая. Живая. Вернулась. … А на другом конце улицы Гидеон стоял неподвижно. Меч выпал из его рук. Взрослый сын Бэлль смотрел на Свон, на свет, на юного Автора, на собственные ладони, и лицо его было разбито виной. — Я убил тебя, — прошептал он. Спасительница, всё ещё сидя на асфальте с помощью капитана, повернула к нему голову. Взгляд был усталым, но ясным. И привычный навык, тот самый дар видеть правду в лице человека, вернулся вместе с памятью: вина у рта, ужас в глазах, взгляд, всё время ищущий мать. — Нет. — Я видел. — Это сделала она. — Моими руками. Книжница подошла к сыну и взяла его за руку. — Гидеон… — Я не смог остановиться. Эмма смотрела на него внимательно. — Но пытался. Юноша замер. — Вы заметили? — Я замечаю такие вещи. — Этого было мало. — Этого хватило, чтобы я поняла: ты не чудовище. Он опустил глаза. — Что мне теперь делать? Свон с трудом выпрямилась, и Киллиан тут же поддержал её крепче. — Жить. И каждый день выбирать не быть тем, кем она хотела тебя сделать. Эти слова попали не только в Гидеона. Тёмный, стоявший рядом с Бэлль, едва заметно вздрогнул. Он тоже услышал в них свой приговор и свой шанс. Сын книжницы хотел ответить, но вдруг согнулся, будто внутри него вспыхнул свет. — Гидеон! — вскрикнула Бэлль. Золотая магия окружила юношу. Не тёмная, не разрушительная — мягкая, почти тёплая. Взрослое тело начало растворяться в сиянии, черты менялись, время откатывалось назад, возвращая то, что Чёрная Фея украла. — Мама… — успел прошептать он. Через мгновение Бэлль держала на руках младенца. Книжница застыла, не веря, что снова чувствует этот вес, это тепло, это крошечное живое тело у груди. Потом прижала сына к себе и заплакала уже беззвучно, потому что на громкий плач не осталось сил. — Гидеон, — прошептала она. — Мой маленький. Румпельштильцхен подошёл медленно. Тёмный, который веками умел держать в руках кинжалы, сделки, судьбы и чужие страхи, теперь не знал, куда деть руки перед собственным ребёнком. — Бэлль… Она подняла на него глаза. В них было всё: боль, усталость, любовь, недоверие и тонкая, почти невозможная надежда. — Он вернулся. Старьёвщик кивнул. — Да. — Наш сын вернулся. Он посмотрел на младенца, и лицо дрогнуло. — Можно? Бэлль долго молчала. Потом осторожно передала ребёнка отцу. Тот взял Гидеона так бережно, будто держал не младенца, а второй шанс. — Привет, сынок, — сказал он тихо. — Прости, что опоздал. Книжница закрыла глаза. — Теперь не опаздывай. Он посмотрел на неё. — Не буду. — Без сделок, Румпель. — Без сделок. И на этот раз даже Эмма, слишком слабая, чтобы долго сидеть прямо, увидела: он говорит правду.

***

Сторибрук возвращался к жизни медленно. Люди выходили из домов, оглядывались, обнимали друг друга, пытались понять, что снова потеряли и что удалось вернуть. Над башней с часами исчезали последние трещины. Где-то открылась дверь закусочной. Кто-то звал родных. Кто-то плакал. Кто-то смеялся. После конца мира даже обычный шум улицы казался чудом. Зелина поправила порванный рукав и огляделась. — Ну, если кто-нибудь ещё раз скажет, что свадьбы скучные, я превращу его в обезьяну. Реджина устало посмотрела на сестру. — Летучую? — Зависит от настроения. Робин подошёл ближе к мэру. — Ты в порядке? — Нет. — Честно. Мне нравится. — Не привыкай. Он улыбнулся. — Поздно. Бывшая королева хотела ответить резче, но вместо этого просто взяла его за руку. После мира, где Фиона попыталась стереть даже память о настоящих семьях, этот жест оказался важнее любой колкости. Капитан помог жене подняться. Она покачнулась, и пират тут же обхватил её за талию. — Я могу идти сама. — Конечно можешь. — Ты мне не веришь. — Ни секунды. — Я умерла всего на пару минут. — И почему-то считаешь это аргументом в свою пользу. Юный Автор фыркнул. — Он прав. Свон посмотрела на сына. — Ты тоже против меня? — Я за то, чтобы ты сегодня больше не падала. Мэр подошла к ним, скрестив руки. — Удивительно, но я согласна с подростком. — Запишем дату? — спросил Генри. — Не испытывай судьбу. Киллиан наклонился к жене. — Видишь? Семья. — Шумная. — Зато твоя. Она посмотрела на всех вокруг: на родителей, на сына, на мужа, на бывшую королеву и лучника, на книжницу с младенцем, на Тёмного, который стоял рядом и выглядел так, будто ещё не знает, имеет ли право на это место. — Да, — сказала Спасительница тихо. — Моя. … Крыша, где была свадьба, встретила их уже после полудня. Никто не планировал идти туда сразу. У всех были раны, вопросы, разрушенные улицы, люди, которым нужна помощь. Но Свон сама остановилась у входа в здание и посмотрела наверх. — Я хочу увидеть. Киллиан понял без уточнений. — Уверена? — Нет. — Тогда пойдём. Он не сказал «не надо», не начал убеждать, что ей нужен отдых, не попытался решить за неё. Просто пошёл рядом, держа за руку. … На крыше всё ещё стояла арка. Цветы помялись, часть лент сорвало ветром, свечи давно погасли. Но место не выглядело разрушенным. Скорее усталым. Как все они. Белоснежка остановилась у входа и прижала ладонь к губам. — Мы не успели убрать. — Не надо, — сказала дочь. Она подошла к арке. Провела пальцами по ленте. Здесь Фиона пыталась стереть реальность, превратить свадьбу в симптом, любовь — в фантазию, семью — в болезнь. И всё-таки ткань была настоящей. Дерево — настоящим. Кольцо на пальце — настоящим. Капитан встал рядом. — Хочешь повторить? Свон посмотрела на него. — Свадьбу? — Без проклятия. Просто мысль. — Это было предложение? — Скорее осторожная попытка не получить отказ сразу после воскрешения. — Умно. — Я иногда бываю. Она оглянулась на родителей, сына, мэра, Робина, Бэлль с младенцем, Голда, Зелину, друзей, жителей, которые постепенно поднимались на крышу, словно сами не знали, зачем идут, но чувствовали, что это место важно. — Не сегодня, — сказала жена капитана. — Сегодня мы просто живы. Он мягко сжал её пальцы. — Хороший план. — Ужасно непривычный. — Привыкнем. Она усмехнулась. — Ты оптимист. — Я пират. Мы называем это наглостью. Генри открыл книгу. Страницы снова изменились. Там, где утром была свадьба, теперь появлялся новый рисунок: не финал, не точка, не «и жили они долго и счастливо» в старом смысле. На странице была крыша, потрёпанные цветы, люди, которые пережили слишком много, чтобы верить в простые сказки, и всё равно стояли вместе. Подросток провёл пальцами по краю страницы. — История продолжается. Реджина посмотрела на книгу с осторожностью. — Это хорошо или нам всем снова готовиться? — Хорошо, — сказал юный Автор. Потом добавил: — Наверное. — Великолепно. Очень успокоил. Белоснежка улыбнулась сквозь усталость. — Счастливый конец — это не когда больше ничего плохого не случается. Дэвид кивнул. — Это когда есть ради кого встречать следующий день. Зелина закатила глаза. — О, начались королевские речи. — А тебе не нравится? — спросила сестра. — Я не сказала, что не нравится. Я сказала, что начались. Робин наклонился к мэру: — Она скучала. — По речам? — По семье. Зелина услышала. — Я всё слышу. — Мы знаем, — ответила Реджина. Эмма смотрела на них и вдруг почувствовала, как усталость накрывает сильнее боли. Не плохая усталость. Та, что приходит после долгой дороги, когда наконец можно опустить плечи. Она больше не была одна. Даже если завтра снова начнётся хаос. Даже если счастье не станет простым. Даже если прошлое ещё не раз напомнит о себе. Киллиан заметил раньше, чем она успела спрятать дрожь. — Домой? Свон посмотрела на него. — Домой. Слово больше не пугало.

***

Вечером город впервые за долгое время не праздновал победу громко. Не было большого бала, фейерверков и официальных речей на главной площади. Люди просто открывали двери, варили кофе, какао и чай, приносили друг другу еду, помогали чинить окна, искали тех, кого потеряли во время проклятия, и обнимали тех, кто стоял рядом. После Последней битвы даже обычный свет в окнах казался чудом. В закусочной Бабушки собрались почти все. Помещение было переполнено, шумно, тесно, но никто не жаловался. Хозяйка командовала кухней, как генерал армией. Ворчун спорил с кем-то о том, кто именно спас город «на этот раз». Руби разносила тарелки. Зелина сидела у окна и делала вид, что ей всё равно, пока один из спасшихся жителей Оз не принёс ей чашку чая. Робин и Реджина разговаривали тихо в углу. Белоснежка кормила Нила, а Прекрасный то и дело поглядывал на старшую дочь, будто проверял, не исчезла ли она снова. Бэлль сидела с младенцем на руках. Гидеон спал, крошечный, спокойный, словно не нёс в себе памяти о чужой тьме. Румпельштильцхен устроился рядом и не пытался занять больше места, чем ему позволено. Иногда книжница смотрела на него, и между ними проходил молчаливый разговор: путь назад будет долгим. Но он существует. Свон сидела в кабинке у окна. Перед ней стояла кружка какао с корицей. Капитан устроился рядом, достаточно близко, чтобы плечи соприкасались. Генри сидел напротив, с книгой рядом. Подросток выглядел вымотанным, но впервые за день — не напуганным. — Ты должен поспать, — сказала мать. — Ты тоже. — Я взрослая. — Это спорно. Пират усмехнулся в кружку. — Я бы не вмешивался, но Автор прав. Она посмотрела на мужа. — Ты на чьей стороне? — На стороне сна. И выживания. Сегодня это кажется разумным. — Предатель. — Муж, — поправил он. — Вот именно. Генри улыбнулся, но потом стал серьёзнее. — Ты правда всё помнишь? Свон провела пальцами по кружке. — Не как обычно. Некоторые вещи вернулись сразу. Некоторые — обрывками. Но я знаю, что было правдой. — А больница? Она задержала взгляд на какао. — Тоже помню. Киллиан напрягся. — Что она тебе говорила? Женщина не сразу ответила. Было искушение отмахнуться. Сказать «ничего важного». Но после всего пережитого эта старая привычка казалась не защитой, а маленьким предательством. — Что никто не придёт, — сказала наконец Спасительница. — Что всё было выдумкой. Что ты — персонаж. Что Генри просто привязался к больной женщине. Что если я сожгу книгу, меня выпустят. Капитан сжал челюсть. — Я должен был быть там. — Ты был. Он нахмурился. — Свон… — Я услышала тебя. На странице со свадьбой. «Я выбираю тебя». Это и остановило меня. Пират замолчал. Впервые за вечер не нашлось ни шутки, ни красивого ответа. Он просто взял её руку и поднёс к губам. Генри посмотрел на них и тихо сказал: — Она почти выиграла. Мать повернулась к нему. — Почти. — Я испугался, что не достучусь. — Я тоже. — Но ты вернулась. — Потому что ты не ушёл. Подросток опустил взгляд. — Я бы не ушёл. — Знаю. Реджина подошла к их столику как раз в этот момент, держа чашку кофе. — Надеюсь, это не очередной семейный момент, где все плачут. Я уже исчерпала лимит терпимости. Юный Автор поднял бровь. — Ты плакала. — Наглая ложь. — Мам. — Осторожнее, Автор. Я всё ещё могу заземлить тебя за побег из больницы, мэрии и, вероятно, ещё пары мест, о которых пока не знаю. Эмма посмотрела на сына. — Ещё пары мест? — Технически это было ради спасения миров. Мэр сухо кивнула. — Любимый аргумент нашей семьи. Капитан поднял кружку. — Работает чаще, чем должен. Бывшая королева села рядом с Генри. На несколько секунд её лицо смягчилось. — Ты справился. Подросток посмотрел на неё. — Я боялся. — Это не отменяет. — Я думал, она заставит Эмму уехать. — Но не заставила. — Потому что мама вернулась. Реджина посмотрела на Свон. Между двумя женщинами прошло слишком многое: вражда, недоверие, борьба за Генри, проклятия, спасения, странная дружба, семья, которую никто из них не планировал. — Она всегда возвращается, — сказала мэр. Спасительница усмехнулась. — Звучит почти как комплимент. — Не привыкай. — Поздно, — одновременно сказали Киллиан и Робин, проходивший мимо. Реджина закрыла глаза. — Я окружена идиотами. — Семьёй, — поправил сын. Она посмотрела на него и уже не стала спорить. … Позже, когда закусочная опустела, Свон вышла на улицу одна. Ненадолго — по крайней мере, так она сказала мужу. На самом деле ей нужно было несколько минут тишины. Не одиночества. Просто пространства, где можно услышать собственное дыхание и убедиться, что оно есть. Главная улица была спокойной. Не мёртвой, как в проклятии Фионы, а уставшей. В окнах горел свет. Где-то смеялись. Где-то плакал ребёнок. Башня с часами снова показывала время, и впервые за долгое время это не казалось ловушкой. Она посмотрела на свои руки. Они не дрожали. Не потому, что страх исчез. Страх никуда не делся. Он просто перестал главенствовать над разумом или сердцем. — Сбежала с вечеринки? — спросил голос за спиной. Женщина не обернулась сразу. — Вышла подышать. Капитан подошёл и встал рядом. — Я могу уйти. — Не надо. Он кивнул, принимая это как подарок. Несколько секунд они молчали. — Когда я был в Зачарованном лесу, — сказал пират, — я думал, что если не успею, ты решишь, будто я ушёл. — Я решила. Он закрыл глаза. — Знаю. — Это было больно. — Знаю. — Нет, не знаешь. Киллиан посмотрел на неё. — Тогда расскажи. Эмма усмехнулась без веселья. — Раньше ты бы сказал что-нибудь драматичное вроде «я проведу остаток жизни, искупая это». — Могу, если хочешь. — Не хочу. — Хорошо. Она повернулась к нему. — Я хочу, чтобы ты не исчезал, когда тебе стыдно. Не уходил решать всё один. Не пытался «защитить» меня от правды. Капитан слушал серьёзно. Без защиты. Без шутки. — Я обещаю. — Не красивое обещание. Настоящее. — Настоящее, — сказал он. — Я буду ошибаться. Вероятно, часто. Я пират, это почти профессиональное требование. Но я не уйду от тебя из-за страха, стыда или прошлого. Если меня снова похитят, это уже отдельная проблема. Она неожиданно рассмеялась. — Отдельная? — Да. Для похитителя. Свон покачала головой, но улыбка осталась. — Я тоже буду ошибаться. — Ужасно. — Я серьёзно. — Я тоже. Она посмотрела на кольцо. — В больнице Фиона сказала, что ты не существуешь. Киллиан чуть склонил голову. — Неприятная женщина. — Очень. — И что ты решила? Эмма повернулась к нему лицом. — Что если я придумала мужчину, который спорит со мной, слишком много говорит, драматично носит кожу и всё равно возвращается, то у меня отличное воображение. Он улыбнулся. — А если не придумала? — Тогда мне повезло. Капитан молчал секунду, потом тихо сказал: — Мне больше. Она не стала спорить. Иногда можно позволить человеку выиграть, если он говорит правду.

***

Утром книга Генри изменилась снова. Подросток обнаружил это в закусочной, когда Бабушка поставила перед ним тарелку с блинами и сказала, что героям тоже нужно завтракать, особенно если они выглядят так, будто их переехала карета. Юный Автор открыл книгу без особой цели — скорее по привычке. Страницы зашуршали сами собой, остановились ближе к концу, и там появился новый рисунок. Не битва. Не смерть. Не проклятие. Большой стол. Люди вокруг него. Спасительница и капитан рядом. Мэр с Робином. Белоснежка и Прекрасный. Бэлль с младенцем. Румпельштильцхен чуть в стороне, но уже не за стеной. Автор с книгой. Зелина с таким выражением лица, будто её заставили участвовать в семейной фотографии против воли, хотя она сама пришла первой. За окнами — Сторибрук. Над страницей появились слова. Генри прочитал их вслух: — «Счастливый конец — это не конец истории. Это начало той жизни, за которую герои боролись». Белоснежка улыбнулась. — Вот это мне нравится. Реджина скрестила руки. — Немного приторно. Зелина кивнула. — Очень приторно. Дэвид посмотрел на них. — Вы можете просто признать, что красиво. — Нет, — одновременно ответили сёстры. Киллиан поднял кружку. — За новые начала? Эмма посмотрела на мужа, потом на сына, потом на всех остальных. — За то, чтобы они длились дольше одного дня. Мэр сухо сказала: — В этом городе? Амбициозно. Юный Автор улыбнулся. — Но возможно. Свон взяла его за руку, другой рукой сжала пальцы капитана. — Да, — сказала она. — Возможно. Книга закрылась сама. На этот раз это не прозвучало как точка. Скорее как перевёрнутая страница. Счастливый конец оказался не дверью, за которой больше ничего не случается. Он оказался столом, за которым все ещё спорят. Домом, который всё равно нужно строить. Выбором, который приходится делать снова и снова. Эмма посмотрела на людей вокруг. На сына. На мужа. На родителей. На семью, невозможную, шумную, упрямую, слишком много раз разбитую и всё равно собравшуюся вместе. И впервые за долгое время Спасительница поверила: впереди не просто конец сказки. Впереди была жизнь.