Kolyuchka | Колючка

      Трейлер семьи Циммерман стоял в самом конце парка, там, где сетчатый забор уже завалился, а его остатки ржавели вперемешку с сухими кустами. Внутри пахло так, как пахнет в домах, где живут без женщин, но с мужчиной, который считает, что освежитель воздуха решает все проблемы. Дешёвый «морской бриз» наслаивался на застарелый табачный дым, пивной дух из мусорного ведра и что-то кисловатое.       Джейд сидела на краю дивана, поджав одну ногу под себя, и методично зашнуровывала кеды — левый, потом правый. Двойной узел, как учил отец. Шон стоял у стола. От него пахло перегаром и потом — он, видимо, снова заснул в одежде, не добравшись до душа. Его пальцы нервно постукивали по столешнице, выбивая ритм, который девушка мысленно сравнила с тиканьем бомбы.       — Четыре точки, — сказал он без тени просьбы в голосе. Только констатация факта, как сводка погоды. — Марк, Энтони, Борис, Синтия.       Джейд не подняла глаз. Она затянула второй узел и продолжила собираться, запихивая учебники и тетради в рюкзак:       — После школы максимум — зайду к Борису. Я не собираюсь шляться по притонам и выискивать твоих клиентов.       — А с каких это пор Борис — единственный клиент, достойный твоего времени?       Девушка молча засунула в рюкзак учебник по геометрии и выпрямилась, встречая глаза брата пустым, уставшим взглядом.       — С тех пор, как мне осточертело играть в детектива.       Шон хмыкнул, но в этом звуке не было веселья.       — В каком смысле?       Джейд медленно выдохнула. Она знала этот тон. Тон человека, который знает, кто и сколько ему должен, и злится, когда долг не возвращают вовремя.       — С Борисом не не нужно проходить квест и прочесывать притоны и помойки, — отрезала она, — Он все время дома, в отличие от остальных, которые сегодня могут быть в мотеле, завтра — в канаве, а послезавтра — в участке или в морге.       — Серьёзно? — брат покачал головой, с глухой усталостью, которая копится годами. Он говорил как человек, который уже сто раз объяснял очевидные вещи. — Я достаю, фасую, содержу нас, пока мать где-то шляется, а ты не можешь прошвырнуться по району после уроков? Мелкая, брось. Ты не в том возрасте, чтобы выделываться и играть в «мне никто не указ». Просто зайди отдай пакет, забери бабки. И всё.       Джейд молчала. Иногда этот тон Шона бесил её до скрежета зубов — эта смесь поучений и претензий, будто она была ребёнком, а не партнёром по выживанию. Но сейчас, глядя на тёмные круги под его глазами и на то, как дрожат его пальцы от недосыпа и никотина, пришло тяжёлое понимание, что он прав. Не морально, а фактически. У них не было выбора. Не было возможности брезговать, нельзя было сказать «нет» или «в другой раз», потому что на кону стояли еда на столе и крыша над головой. А Шон был просто уставшим парнем, который тащил на бремя ответственности за себя и сестру. Её «принципиальность» в данном случае выглядела не как сила характера, а как непозволительная роскошь, за которую платить приходилось ему.       — Я не выделываюсь, — выдохнула она, подтягивая лямку рюкзака. — Но если тебе так нужно, чтобы кто-то проверил Синтию… дай мне пачку «Мальборо». И я схожу.       Это был компромисс, который позволял им обоим сохранить лицо. Она не уступала полностью, он получал на одну точку больше. Шон выдохнул и без особого энтузиазма залез рукой в карман куртки.       — Держи, — он бросил пачку не глядя, и Джейд поймала её одной рукой, рефлекторно, как ловят бейсбольный мяч, а брат продолжил, глядя куда-то сквозь неё: — И передай этой шлюхе, что лимит доверия кончился. За ней должок с прошлой недели, и мне плевать, что там Йен обещал. Пусть продаёт всё, что может: кровь, почки, душу — мне плевать. А если решит тянуть… напомни ей, как мы разбираемся с теми, кто кормит обещаниями. Ты сама видела, чем это обычно заканчивается.       Джейд сжала пачку в руке, чувствуя через картон твердые углы фильтров. Она не стала прятать её сразу, а просто переложила из руки в руку, словно взвешивая свою долю в этом грязном бизнесе:       — У меня иммунитет на таких, как она. Если бы я слушала каждого, кто плачет о тяжелой жизни, я бы уже утонула в слезах.       Дверь трейлера закрылась за ней с металлическим скрипом, который заменял им дверной звонок. Солнце уже выбралось из-за горизонта и теперь висело над парком, обещая к обеду сто с лишним градусов в тени. Автобусная остановка представляла собой покосившийся столб с выцветшей табличкой, на которой, в виде рисунков, было представлено народное творчество: от безобидных граффити с именами, до нецензурных слов и гениталий. Джейд не стала садиться на испачканную слюной и рвотой лавочку, а просто встала рядом и закурила, глядя на дорогу. До школы — двадцать минут. До конца дня — бесконечность.       Школьный автобус подкатил к остановке, дребезжа всеми своими внутренностями. Создавалось ощущение, что он вот-вот отдаст концы, но каким-то чудом колымага ещё держалась. Девушка затушила сигарету о столб, окурок, по привычке, сунула в пачку. Пригодится, когда кончатся нормальные. В салоне пахло разогретым пластиком, чьим-то приторным парфюмом, дешёвыми снеками и особым запахом школьного автобуса, который не выветривается даже с открытыми окнами. Джейд прошла в конец салона, плюхнулась на сиденье у окна и сразу воткнула наушники в уши, чтобы никто не пытался с ней заговорить. Она смотрела в окно, наблюдая, как мимо проплывают всё те же облупленные фасады, граффити на гаражах и чахлые пальмы, которые здесь сажали, видимо, из чувства иронии.       На следующей остановке в салон поднимались дети, среди которых Джейд бросились в глаза фигуры двоих одноклассников. Борис поднимался по ступенькам первым — как всегда, с фирменной грацией человека, который то ли пьян, то ли под кайфом, то ли просто живёт в своём собственном ритме, не совпадающим с остальным миром. Следом за ним тянулся новенький парень, Тео. Павликовский звал его «Поттер» — за очки и вечно потерянный вид на людях. Почему он прицепился к Борису из всех возможных людей в этой дыре, Джейд не понимала, но и не пыталась. Чужая дружба её не касалась.       Борис проходил мимо, лениво оглядывая сиденья. Когда его взгляд наткнулся на Джейд, ухмылка на его лице стала шире — с такой он встречал её каждый раз, будто они были старыми приятелями, хотя никогда ими не были. Он остановился ровно напротив неё, чуть склонив голову набок. Джейд, заметив это выражение и явное желание что-то сказать, не стала снимать наушники. Просто большим пальцем сдвинула колёсико громкости на плеере, и тягучий, обволакивающий гитарный перебор Soundgarden стал тише, отступив на ровный, пульсирующий фон. Теперь сквозь приглушённый бас и шипение плёнки пробивались только гул двигателя и её собственное дыхание.       — О, привет, kolyuchka, — сказал он с привычной усмешкой.       Звук вышел странный — он произнёс это слово медленнее, чем остальные, и с каким-то мягким, почти кошачьим звуком в середине. Джейд нахмурилась. Она слышала от него это слово уже не в первый раз — иногда как приветствие, иногда как подпись к очередной дурацкой шутке, — но до сих пор не имела понятия, что оно значит.       Вместо ответа она медленно, без спешки подняла руку и показала ему средний палец. Жест вышел не резким, а ленивым, почти скучающим — мол, «я тебя услышала, но вступать в этот цирк мне лень». Борис не обиделся. Наоборот, уголок его рта дёрнулся вверх, и он коротко хохотнул, качая головой, будто она только что выдала самый удачный ответ на свете. Всё ещё ухмыляясь, он двинулся дальше по проходу, освобождая её личное пространство. Тео даже не изменил позы. Просто стоял, слегка ссутулившись, как всегда, когда не хотел занимать лишнее пространство. Но его взгляд — короткий, цепкий — скользнул по её руке, потом по лицу друга. В его уголках рта дрогнула тень усмешки — не громкой, а тихой, наблюдательной.       Они уселись ровно впереди неё, в параллельном ряду, но оба, вместо того чтобы уткнуться в окна, развернулись к проходу. Джейд заметила это краем глаза: Борис откинулся на спинку, устроившись с развязной грацией, будто салон автобуса был его личным дворцом, и тут же поймал её взгляд. Тео, сидя рядом, тоже обернулся — медленнее, спокойнее. Два взгляда, направленных на неё: один — открытый, насмешливый, будто немой вопрос «ну что, продолжим?»; другой — ровный, принимающий, без требований и ожиданий. Автобус тронулся, и Джейд снова отвернулась к окну. Но теперь вместо лиц одноклассников и пейзажа перед глазами всплывали обрывки воспоминаний — она давно приучила себя не ворошить прошлое без необходимости, но иногда оно само ворошилось, как листья в сухом ветре.

***

      Она знала Бориса больше года, но общаться они стали недавно. Не то чтобы они были знакомы в том смысле, в каком нормальные люди заводят друзей: обмениваются номерами, переписываются, ходят друг к другу в гости. Нет. Они просто существовали в одной и той же школе, где на них смотрели одинаково: либо со страхом, либо с презрением. Иногда не смотрели вовсе. Оба были из касты «неблагополучных фриков» — тех, кого списывают со счетов раньше, чем те успевают открыть рот. Джейд — потому что она сама выстроила вокруг себя стену своей резкостью и нелюдимостью, Бориса — потому что был странным, и вокруг его персоны ходило много слухов, один хуже другого. Они никогда не враждовали, но и не дружили в привычном понимании. Их отношения сводились к молчаливой солидарности двух аутсайдеров, кивающих друг другу на заднем дворе, пока дым уносит в небо все претензии к миру. Иногда, стоя вот так за спортзалом, они курили и обменивались парой фраз. Борис нёс какой-то бессвязный бред, периодически вставляя непонятные русские слова, она просто слушала, иногда отпуская комментарии. На этом их общение заканчивалось. Джейд казалось, что он понимает что-то про неё без слов — и это раздражало, потому что она не просила никого её понимать.       Когда две недели назад в школе появился Тео, Джейд поначалу не обратила на него внимания. Ещё один новенький, каких здесь проглатывали по несколько за семестр. Тихий, в застёгнутой рубашке, с очками, которые он постоянно поправлял, он производил впечатление типичного отличника. Но когда она увидела их вместе — Бориса и этого парня, — что-то в её восприятии щёлкнуло. Павликовский, всегда бывший сам по себе, вдруг оказался способен на что-то, отдалённо напоминающее дружбу. Он опекал Тео с небрежной заботой, которую Джейд хорошо знала по себе и Шону: не показывая, что тебе не всё равно, но всегда держа в поле зрения.       Именно Тео стал незаметным клеем, который скрепил их. Джейд даже не сразу поняла, как это произошло. Всё началось с геометрии: она сидела на последней парте, упрямо глядя в окно, пока Борис за соседней партой лениво крутил в пальцах ручку, явно даже не собираясь открывать тетрадь. Тео, сидевший впереди, молча протянул ей свою тетрадь и коротко бросил: «Если нужно — списывай». Ни намёка на снисхождение, ни попытки поучать. Джейд списала. Борис, воспользовавшийся чем-то, что он назвал «halyava», — тоже. На следующий день Декер принёс историю. Потом — химию. Это стало не услугой, превратившей их в должников, а поводом. Постепенно «дать списать» переросло в совместные перерывы, потом — в сидение за спортзалом. Теперь, когда Борис подходил к ней, это не было случайностью. Он словно впустил её в расширенную версию своего мира, где, помимо него, существовал этот странный, аккуратный Поттер.       Джейд до сих пор помнила тот день, когда впервые увидела Тео курящим. Он стоял у облупленной стены спортзала, держа сигарету между указательным и средним пальцем, с расслабленным запястьем. Затягивался — не осторожно, как это делают новички, а глубоко и привычно, с ленивой небрежностью, какая бывает у тех, кто курит годами. Удивление Джейд было искренним, но не осуждающим. Такой с виду «приличный» пацан, в очках, делавшими его похожего на стереотипного ботаника, курил так же, как они — чтобы заглушить шум в голове, а не ради вкуса.       — А я думала, ты у нас неженка из благополучной семьи, — сказала она тогда, и в голосе прозвучала не насмешка, а скорее пересмотр категорий. — Что, мама с папой не рассказывали, что это вредно? Или они просто не видели, как ты это делаешь?       Тео выдохнул дым в сторону ровной струйкой, щурясь от солнца:       — Рассказывали, — ответил он ровно. — Но мама с папой сейчас не здесь. И вообще, это не первая моя школа.       В этой фразе было что-то такое, от чего Джейд захотелось замолчать. «Не первая школа». Это объясняло всё: и эту странную для новенького уверенность, и умение держать дистанцию, и то, как легко он вписался в их странный треугольник. Оказывается, Тео не был «хорошим мальчиком». Он был просто уставшим парнем, который нашёл свой способ держаться на плаву.       — Ладно, — сказала она, вытаскивая сигарету из пачки и бросила Борису: — Подвинься, балбес.       Так они и сидели втроём: на перевёрнутом ящике весь обеденный перерыв. Джейд в шутку называла Бориса придурком, он отвечал тем самым русским словом — она не знала перевода, но интуитивно чувствовала, что оно подходит. Тео поначалу больше наблюдал и слушал, но потом начал вставлять свои реплики — тихие, сухие, бьющие точно в цель. И странным образом это работало. Они образовали островок принятия посреди отталкивающей школьной среды, и Джейд не могла вспомнить, когда в последний раз у неё было что-то похожее на компанию.

***

      Автобус дёрнулся на повороте, возвращая Джейд в реальность. Механизм плеера щёлкнул, и вместо тягучего, давящего «Black hole sun» в уши ударил резкий ритм «Should I stay or should I go» с её панк-роковой наглостью, которая не оставляет места для самокопания. На выходе девушка бросила взгляд в конец салона, где Борис что-то втолковывал Тео, размахивая руками. Тот слушал с тем выражением лица, которое бывает у людей, когда они уже пять минут как потеряли нить разговора, но из вежливости продолжают кивать. Борис поймал её взгляд — и ухмыльнулся снова, на этот раз без слов, просто уголком рта. Джейд демонстративно закатила глаза и вышла из автобуса. Но где-то глубоко внутри, в том самом месте, куда она никого не пускала, ей было забавно наблюдать за этими двумя: абсолютно разными, но удивительно подходящими друг другу парнями.       Уроки тянулись, как жвачка. Джейд сидела за третьей партой у окна — не потому, что хотела быть ближе к доске, а потому, что оттуда открывался вид на автостоянку, и можно было хотя бы наблюдать, как другие опаздывают. Она подпирала щёку ладонью и позволяла голосам учителей проходить сквозь неё, как радиоволны сквозь помехи. История: даты, имена, войны, которые начинались и заканчивались по чьей-то прихоти. Математика: цифры и буквы, которые складывались в формулы, а формулы — в мигрень. Биология: что-то про хлоропласты, она даже не открывала учебник.       Джейд Циммерман осталась на второй год в девятом классе. Официальная версия, которую она скормила паре-тройке любопытных одноклассников и администрации школы, звучала сухо, как выписка из медицинской карты: хроническое переутомление, нервное истощение на фоне переездов и рекомендация школьного психолога по снижению нагрузки. Она произносила это ровным, отточенным тоном, который не предполагал ни сочувствия, ни дальнейших вопросов. Повторила эту сказку несколько раз, — и вопросы действительно закончились. Никто не лез в душу, не задавал бестактных уточнений. Но Джейд замечала, как некоторые продолжали смотреть на неё как-то странно, как смотрят на больных после обнародования диагноза. Это было хуже вопросов. Вопросы можно было оборвать резкостью или молчанием, а эти липкие, жалостливые взгляды приходилось просто терпеть, делая вид, что ты их не замечаешь.       На самом деле, в десятый класс она не перевелась потому что в один день её мир раскололся надвое, и школа перестала иметь значение. Сначала Джейд просто прогуливала — день, два, неделю. Потом недели превратились в месяцы. Она просыпалась по утрам, как обычно. Слышала, как за тонкой стенкой трейлера Шон собирается по своим «делам», и просто не вставала с кровати. Лежала, смотря в потолок, и считала трещины в штукатурке. Их было двенадцать, ровно столько, сколько месяцев прошло с похорон отца. Шону она врала легко и без усилий — это был навык, который не требовал у неё усилий или бурной фантазии. А когда в конце года выяснилось, что её не аттестуют, было уже поздно. Мать, приехавшая на пару дней из города, закатила скандал и орала так, что соседская собака жалобно подвывала. Джейд тогда стояла посреди гостиной, скрестив руки на груди, и молча ждала, пока мать выдохнется.       Настоящая причина была не в лени, не в скуке и даже не в подростковом бунте. Настоящая причина была в отце. В том, что он значил для неё слишком много — был её тихим убежищем, единственным взрослым, который не требовал быть сильной, а просто учил завязывать шнурки двойным узлом. Его гибель выбила почву из-под ног. И Джейд просто пошла ко дну — тихо, как камень в мутной воде. С тех пор школьные коридоры, расписания, звонки казались ей бессмысленным шумом в доме, где больше не было того, ради кого стоило просыпаться. Но этого не знал никто. Для всех Джейд была просто проблемной девчонкой, которая завалила год из-за «по рекомендации психолога». И её это устраивало.       На уроке литературы она всё-таки включилась. Не потому, что предмет был интереснее остальных, а потому, что мисс Холланд — милая молодая учительница в очках, которые она постоянно забывала на кафедре, — вела уроки так, будто каждый ученик в классе имел значение. Она не делила их на отличников и отбросов, на перспективных и безнадёжных. Когда кто-то невпопад отвечал на вопрос, мисс Холланд не морщилась и не закатывала глаза — она мягко поправляла и давала время подумать ещё раз. Джейд поначалу относилась к этому с иронией. Доброта в их районе обычно означала, что человек либо дурак, либо хочет что-то взамен. Но мисс Холланд, кажется, ничего не хотела, она просто была такой.       Сегодня проходили «Великого Гэтсби». Мисс Холланд читала вслух отрывок — про зелёный огонёк на другом берегу, про надежду, которая горит и не гаснет. Её голос звучал так, будто она сама стояла на том пирсе и вглядывалась в темноту. Джейд слушала. Она не подняла руку, когда учительница спросила, что символизирует этот огонёк, но мысленно ответила: «что-то, до чего никогда не дотянешься». И это была, пожалуй, единственная мысль за весь день, которая не казалась бессмысленной.       Четвёртый урок закончился, до пятого оставалось двадцать минут. Это означало обеденный перерыв, который Джейд традиционно проводила за спортзалом. Там, между облупленной стеной и старым мусорным баком, было место для курения. Неофициальное, разумеется. Учителя не знали о нём, или притворялись, что не знают. То ли из лени, то ли из понимания, что закрытие этой точки приведёт к тому, что курить начнут в туалетах, а это пахло ещё хуже.       Девушка уже подошла к своему привычному месту, на ходу вытягивая из рюкзака пачку, и обнаружила, что оно уже занято. Борис сидел прямо на перевёрнутом ящике из-под мячей, вытянув ноги и щурясь на солнце. Рядом с ним, прислонившись спиной к стене стоял Тео. Сигарета в его пальцах смотрелась так же неестественно, как галстук на бродячей собаке.       — Привет, Поттер, — бросила она, кивая в его сторону. Борис незаметно заразил её этой привычкой, и теперь она даже не замечала, как перенимает его манеру.       Тео повернул голову. Взгляд у него был спокойным, без привычной настороженности. Он коротко кивнул, выпуская тонкую струйку дыма.       — Привет.       Джейд перевела глаза на Бориса. Тот по-прежнему занимал добрую половину ящика, вытянув ноги с видом собственника, которому всё пространство принадлежит по праву рождения.       — Двигайся давай, — сказала она ровным голосом, кивая на ящик. — Место общее.       Парень лишь ухмыльнулся, подвинувшись ровно на столько, чтобы она могла сесть. Он похлопал ладонью по освободившемуся месту рядом. Джейд закурила, и дым обжёг горло приятной горечью. Несколько секунд все трое молчали, и это было то самое молчание, которое не требовалось заполнять словами.       — После школы, — сказала Джейд, выдыхая дым в сторону, — зайду к тебе с подарком.       Борис повернул голову. На его лице расцвела улыбка — не свойственная ему кривая ухмылка, а почти детская, будто ему только что пообещали подарок на Рождество.       — О, серьёзно? Подарок? — он драматично прижал руку к груди. — Ты меня балуешь, kolyuchka.       — Не обольщайся. Исключительно по делу.       — По делу, по делу, — передразнил он, растягивая гласные с ярким акцентом, который делал его речь одновременно смешной и чуть опасной. — Всё равно я рад. Буду ждать.       Он сказал это просто, без подтекста, но в его голосе мелькнуло что-то, от чего Джейд на секунду замерла с сигаретой у губ. Это «буду ждать» прозвучало не как вежливая формальность и не как обещание клиента, который ждёт товар. Оно прозвучало так, как говорят люди, которым действительно важно, придёшь ты или нет.       — Только не вздумай опоздать, — добавил Борис, глядя куда-то в сторону облупленной стены. — А то я начну волноваться. А когда я волнуюсь, я становлюсь совершенно невыносимым. Спроси у Поттера.       Тео не отрывал взгляда от тлеющего кончика сигареты.       — Он становится невыносимым даже когда всё в порядке, — заметил он ровно. — Но с подарком обычно ведёт себя тише.       Джейд усмехнулась, наконец-то позволив себе короткую, настоящую улыбку — без сарказма, просто как ответ на их нелепый, но рабочий баланс.       — Буду стараться ради вашего душевного равновесия. Поттер, не давай ему здесь помереть от энтузиазма. — Бросила она, поднимаясь       Тео издал короткий смешок — сухой, как кашель, — и кивнул. Борис продолжал улыбаться, провожая её взглядом, пока она шла обратно к школьным дверям. Джейд не оборачивалась, но спиной чувствовала этот взгляд — пристальный, насмешливый, прилипший к её лопаткам. Не сбавляя шага, она подняла левую руку и лениво, почти небрежно показала средний палец. Сзади донёсся короткий смех Бориса — довольный, будто она только что сделала ему комплимент. И это, к её собственному удивлению, не раздражало.