Kolyuchka | Колючка

      Первым, что вернуло Джейд в реальность, был вес. Тяжёлый, горячий, абсолютно реальный вес руки, перекинутой через её талию. Она открыла глаза. Сквозь щель в неплотно задёрнутых шторах пробивался тусклый, пыльно-серый свет раннего утра. В комнате пахло табаком, пылью и тем самым пряным, чуть горьковатым запахом, который теперь навсегда будет ассоциироваться у неё с ним. Девушка замерла, боясь пошевелиться. Её мозг, ещё затуманенный сном, попытался запаниковать, но тело предало, отозвавшись странным, обволакивающим чувством покоя. Она не сбежала. Она действительно осталась.       Осторожно, миллиметр за миллиметром, Джейд повернула голову. Борис спал. Его лицо, обычно искажённое насмешливой ухмылкой или напряжённой настороженностью, сейчас было расслабленным. Грязно-жёлтый фингал под глазом выглядел в дневном свете ещё уродливее, разбитая губа припухла. Он выглядел как побитая жизнью дворняга, которая наконец-то нашла угол, где её не пнут. Глядя на него, Джейд перебирала в памяти последние месяцы, пытаясь найти момент, когда всё пошло не по плану. Почему из всех точек Шона она безоговорочно шла именно к Борису? Не к Марку, который практически раздевал её глазами. Не к Энтони, во взгляде которого явственно читалось презрение к должнику. Не к Синтии, которая теперь была просто трагедией... Она шла именно к нему — к этому долговязому русскому придурку, который называл её странным забавным словом.       Она начала перебирать факты, как адвокат, строящий защиту для заведомо виновного клиента.       Ответ был до тошноты простым, и от этого хотелось ударить саму себя. Потому что Борис был единственным парнем в этом проклятом районе, рядом с которым её инстинкт самосохранения не орал благим матом. Он не смотрел на неё как на очередную неблагополучную девчонку, которую нужно либо использовать, либо «спасти». Он видел её барьеры и как будто понимал их. А натыкаясь на её сарказм или резкость, смешно ругался по-русски, но никогда не пытался одёрнуть. Он был хаосом, но хаосом честным. Если он злился — он орал, если ему было весело — смеялся. Он никогда не лез в душу с вопросами «как ты?», он просто протягивал пиво или делился сигаретой. И когда ночью она коснулась его разбитой губы, она сделала это не из слабости. А потому что её измученное, вечно напряжённое тело наконец-то распознало в нём что-то другое. Борис был таким же фриком, который знал правила этой проклятой игры, но с ней почему-то решил играть по-честному. И это было опаснее любой романтики.       Тишину её размышлений разорвал звук глубокого, сонного вдоха.       Джейд замерла, чувствуя, как меняется ритм дыхания за её спиной. Тяжёлая рука на её талии дрогнула, пальцы инстинктивно сжались, притягивая её ещё на миллиметр ближе, прежде чем медленно, неохотно расслабиться. Она не оборачивалась. Она смотрела на пылинки в луче света, пробивающемся сквозь щель в жалюзи, и молилась всем забытым богам, чтобы её сердце не выпрыгнуло из груди и не разбудило его окончательно. Но было поздно.       — Ну что, kolyuchka? — его голос был хриплым, густым от сна, с ленивым, тягучим акцентом, от которого у неё по спине пробежали мурашки. — Проснулась и уже жалеешь?       Джейд медленно повернула голову. Борис лежал на боку, подперев голову рукой, волосы были взъерошены, а синяк под глазом казался ещё более нелепым на фоне утреннего света, но глаза... Глаза были абсолютно ясными, цепкими и насмешливыми. В них не было ни капли сонной растерянности. Он изучал её лицо, ища малейшие трещины в её броне. Внутри у Джейд всё сжалось в тугой, холодный узел. Ей вдруг захотелось провалиться сквозь матрас, захотелось огрызнуться, захотелось снова притянуть его к себе... Но разум уже включил аварийный режим.       — Жалею, что не задушила тебя подушкой, пока была возможность. — Она аккуратно, стараясь не делать резких движений, высвободилась из его объятий и села на краю кровати, спиной к нему. — Пойду посмотрю, есть ли у Поттера что-то съедобное, кроме его «Больших надежд».       Она встала, не дожидаясь ответа, и быстро направилась к двери, чувствуя его взгляд, жгущий ей лопатки.       Кухня встретила её звенящей, пустой тишиной и запахом остывшего кофе. Холодный линолеум под босыми ногами отрезвлял лучше ледяного душа. Джейд оперлась руками о столешницу и закрыла глаза.       И тут до неё дошло.       Она ушла из дома в четверг после школы. Сейчас было субботнее утро. Она не ночевала дома два дня. Холодная паника медленно поползла по позвоночнику. Шон, вечно уставший, грубый, но чертовски заботливый, наверняка уже её обыскался. В их мире два дня тишины от друг от друга означали не «загулял с друзьями», а «попал в беду, в полицию или в морг». Шон сейчас не спит. Он либо сходит с ума от тревоги, либо уже превращает эту тревогу в ярость, готовый перевернуть весь трейлерный парк вверх дном.       Джейд открыла глаза и перевела взгляд на кухонный стол. Там, среди разбросанных учебников и пустых кружек, стоял старый, потрёпанный временем стационарный телефон с длинным, перекрученным шнуром. Не тот треснувший, заляпанный жиром и пылью аппарат, что стоял в их трейлере, а почти новый, гладкий, с холодным на ощупь пластиком и аккуратно смотанным витым шнуром. Вещь, купленная просто потому, что так положено в «нормальных» домах, без лишних сантиментов и украшательств. Она сняла тяжёлую трубку. Длинный, монотонный гудок разорвал звенящую тишину кухни. Номер Шона она знала наизусть, пальцы набрали его автоматически, по мышечной памяти, пока разум лихорадочно перебирал варианты оправданий. Гудки шли долго, упрямо и безнадежно. Никто не отвечал.       Джейд медленно повесила трубку. Суббота. Шон не сидит дома, ожидая её звонка. Суббота — день, когда он ездит по точкам и «выбивает» долги. Скорее всего, он сейчас у Энтони или у какого-нибудь другого неплательщика, а телефон так и продолжает звонить в пустом, пропитанном запахом перегара трейлере. Но это не меняло главного: ей нужно было вернуться. Сейчас. Пока он не сделал какую-нибудь глупость в панике, решив, что с ней случилось то, от чего он так долго её оберегал.       Когда она вышла в коридор, Борис уже стоял там. Он успел натянуть джинсы, но ходил без футболки, демонстрируя худые, жилистые плечи и те самые ссадины, которые она так внимательно разглядывала ночью. Он увидел её одетой, и его лицо мгновенно потеряло расслабленную, сонную мягкость. Он понял.       — Ты уходишь, — констатировал он.       — Мне нужно домой, — сказала Джейд, стараясь не смотреть ему в глаза, и направилась к входной двери. — Шон, наверное, уже полицию на уши поднял. Или нарисовал мои плакаты «Разыскивается» на каждом столбе.       Она потянулась к дверной ручке, но Борис оказался быстрее. Он преградил ей путь, встав так близко, что она почувствовала тепло его тела. Его руки поднялись, пальцы уже почти коснулись её плеч, намереваясь обнять, удержать хотя бы ещё на минуту. Это был порыв чистый, инстинктивный и до боли нежный. Но Джейд отшатнулась. Это было неосознанное, рефлекторное движение. Она не могла позволить себе эту нежность сейчас. Ей нужно было вернуться в свой мир, где нежность была роскошью, а выживание — единственным правилом. Если она сейчас поддастся этому объятию, у неё не хватит сил уйти.       Руки Бориса замерли в воздухе. На долю секунды в его глазах мелькнуло что-то похожее на укол разочарования, но он тут же смахнул это выражение, заменив его привычной, ленивой ухмылкой. Хотя уголки его губ дрогнули не так весело, как обычно.       — Не скучай, — бросила Джейд, лихорадочно придумывая повод, чтобы сгладить свой резкий отскок. Она кивнула на свою фигуру, утопающую в его одежде. — Я завтра зайду за своим барахлом.       Борис смотрел на неё внимательно, читая между строк её болтовни всё, что она так старательно прятала.       — Я сохраню их в лучшем виде, — сказал он тихо, но твёрдо. — Но если ты не появишься завтра, kolyuchka, я приду сам. И мне будет плевать, что скажет твой брат.       Джейд сглотнула. Его уверенность была одновременно пугающей и чертовски притягательной.       Она выскользнула на крыльцо, не оглядываясь. Утренний воздух ударил в лицо, пахнущий пылью и выхлопными газами. Солнце только начинало набирать силу, и асфальт пока не плавился, но сухая, удушающая жара Вегаса уже давала о себе знать, обещая к полудню привычный ад.       С каждым шагом мысли возвращались к тому, чего Джейд так старательно избегала. К поцелую. Бог знает, во что бы это всё вылилось, если бы она не одумалась. И дело было совсем не в морали или страхе перед чем-то физическим. Дело было в элементарной логике: что теперь делать? Как смотреть ему в глаза после школы? Как вести себя, когда он снова назовёт её «kolyuchka»? Раньше между ними была понятная, хоть и хрупкая граница. Они были союзниками по несчастью, фриками, делящими сигареты и сарказм. Но теперь эта граница была стёрта, и у Джейд не было ни карты, ни компаса, чтобы найти дорогу обратно к статусу-кво.       Чтобы заглушить этот панический внутренний монолог, девушка с силой нажала кнопку на старом плеере. Механизм лениво щёлкнул, кассета перемоталась, и в наушниках, сквозь характерное шипение плёнки, полились первые аккорды. Это была не энергичная рокерская дорожка, на которую она рассчитывала, чтобы взбодриться. Старая кассета, которую она когда-то нашла в вещах отца, выдала фолк-мотив. Голос Нормы Танеги, спокойный и отстранённый, пробился сквозь шум утренней улицы:       «You’ll never get a second chance,       Plan all your moves in advance...»       Джейд сжала челюсти. Чёрт возьми, как же точно. Она ничего не планировала. Она просто пошла проверить, как он, а потом совершенно спонтанно решила коснуться его щеки. Именно тогда всё и пошло под откос со скоростью поезда, у которого отказали тормоза. У неё не было плана на случай, если он окажется не спящим. Не было плана на случай, если её собственное тело предаст её и потянется к нему в ответ, стирая все рациональные доводы. Джейд корила себя не за сам поцелуй, а за свою слепоту и потерю контроля. Она позволила себе расслабиться, позволила этой иллюзии безопасности усыпить бдительность. Она хотела, чтобы всё оставалось похороненным под слоем её фирменного сарказма, но вместо этого сама же и раскопала этот склеп. И теперь ей предстояло разгребать последствия этого хаоса в одиночку. Второго шанса сделать вид, что этой ночи не было, у неё не будет. Борис не из тех, кто позволяет вещам просто «исчезнуть» или раствориться в утреннем тумане. Он будет ждать. И требовать ответов.       Песня длилась всего три минуты. Когда она закончилась, трейлерный парк всё ещё был далеко. Джейд даже не стала переключать кассету или перематывать её. Она позволила механизму прокрутить плёнку до конца и щёлкнуть, переходя на следующую дорожку.       Дальше она шла как в тумане. Мозг, перегруженный анализом и попытками просчитать варианты развития событий, наконец отключился, уступив место чистой, гулкой автоматике. В наушниках менялись декорации: грязный, искажённый гитарный рифф Nirvana переключился на тягучий, ленивый блюз-рок Rolling Stones, а затем — на холодный, синтетический пульсом Tears for Fears. Музыка больше не была фоном для размышлений; она стала звуковой стеной, плотным коконом, отделяющим её от реальности и не дающим новым мыслям пробиться к сознанию.       Джейд шла, глядя под ноги, механически переставляя кеды, отмечая трещины в асфальте и ржавые ошмётки заборов, пока знакомый, покосившийся силуэт её трейлера наконец не возник впереди, вырывая её из оцепенения. Плёнка в плеере щёлкнула, и в наушниках раздался тот самый хриплый, надрывный голос Курта Кобейна, от которого по коже всегда бежали мурашки. Гитара звучала как скрежет металла, а голос певца, полный отчаяния и боли, бил прямо в барабанные перепонки:       «My girl, my girl, don't lie to me,       Tell me where did you sleep last night...»       Ирония ситуации ударила под дых сильнее, чем любой басовый рифф. «Где ты спала прошлой ночью?» Она спала там, где не должна была. В чужой постели, под чужим одеялом, сжимая в пальцах край чужой футболки, пока её разум отчаянно пытался убедить её, что это была просто минутная слабость. Она свернула на знакомую, изрытую колеями дорогу своего сектора. Трейлер стоял на месте, такой же покосившийся и выцветший, как и два дня назад. Но что-то было не так. Тишина. Ни звука работающего телевизора, ни лязга открываемой банки пива, ни тяжёлых шагов по скрипучему полу.       Джейд толкнула дверь. Она не была заперта на щеколду изнутри, что само по себе было плохим знаком. Шон всегда запирался, когда был дома один, даже днём. Внутри пахло так же: смесью «морского бриза» и застарелого табака. Но воздух был неподвижным, застоявшимся.       — Шон? — позвала она. Голос прозвучал глухо, неуверенно.       Никакого ответа. Только гудение старого холодильника, который вот-вот должен был окончательно сдохнуть. Она прошла в кухню. Стол был завален тем же мусором, что и всегда: пустые пачки из-под сигарет, грязные вилки, какие-то чеки. Но посреди этого хаоса лежал вырванный из тетради в клетку листок, придавленный сверху пустой пепельницей, чтобы его не сдуло сквозняком из щели в окне. Джейд подошла ближе. Почерк был ей до боли знаком: корявый, рубленый, с огромными, неровными буквами, как будто писал не двадцатитрёхлетний парень, а ребенок, который только-только научился держать ручку. Шон ненавидел писать от руки, делал это только в крайних случаях.       «Если к 6 вечера я не увижу твою рожу в этом сраном трейлере, я начну обзванивать морги, а потом лично найду того придурка, у которого ты зависаешь, и сделаю из него фарш. Выбери, что тебе дороже: его зубы или мои нервы.       P.S. Надеюсь, ты хотя бы принесла с собой жратву, раз решила поиграть в партизана. Если нет, я продам твою гитару. Может, этих бабок как раз хватит, чтобы мы не сдохли с голоду следующие пару недель.».       Джейд перечитала записку и ухмыльнулась. Угроза была сформулирована без лишней поэзии, сухо и по-деловому. Но она знала Шона. Знала, что за этими формулировками скрывается не столько желание всерьёз что-то сделать, сколько обычный страх потерять единственного человека, который у него остался. Шон не паникует. Он злится. И это, как ни странно, было хорошей новостью. Злость означала, что он не вызвал копов и не сорвался в бессмысленные метания по парку, рискуя нарваться на своих же должников. Злость была его единственным рабочим инструментом, когда мир вокруг начинал сыпаться. Для него это переводилось как: «Ты моя сестра, я тебя не отдам, я тебя защищу, даже если мне придётся сломать кому-то челюсть».       Но сейчас эта защита грозила обернуться против неё самой.       Девушка тяжело вздохнула и провела ладонями по лицу, чувствуя, как под кожей пульсирует напряжение. До шести вечера оставалась куча времени. Ей нужно было придумать легенду. Идеальную, непробиваемую, такую, чтобы Шон выслушал, хмыкнул и просто сказал: «Ладно, в следующий раз предупреждай».       Она начала прокручивать варианты в голове, как заевшую пластинку, но каждый из них разбивался о суровую реальность их жизни.       Вариант первый: «Задержалась у подруги».       Смех. У неё не было подруг. Были одноклассники, были клиенты, были два странных парня из школы. Но ни одной нормальной «подруги», к которой можно прийти и остаться до утра, в её окружении не существовало. И Шон это знал лучше всех.       Вариант второй: «Помогала кому-то с подработкой».       Ложь, которую он раскусит за секунду. Шон знал все её маршруты, все точки, все лица в этом парке. Если бы она действительно где-то зарабатывала, он бы уже слышал об этом.       Вариант третий: «Я была у Бориса».       Эта мысль заставила её желудок неприятно сжаться. Это была самая опасная полуправда. Шон знал, кто такой Борис Павликовский. Для брата это был просто «русский придурок из мёртвого района», клиент, с которым Джейд почему-то общается больше, чем с другими. Если она скажет, что ночевала у него, в голове Шона мгновенно вспыхнут самые мрачные сценарии. Шон сразу представит сестру уязвимой, использованной, и его защитная ярость снесёт всё на своём пути. Он не станет слушать объяснения. Он просто пойдёт туда и устроит разборки.       Джейд опустила руки. Вариантов не было. Любая ложь, которую она выдаст, будет звучать фальшиво. Шон знал её слишком хорошо. Он знал, как она морщит нос, когда врёт, как отводит взгляд, как меняет темп речи. Он практически вырастил её, и читал её как открытую, хоть и исписанную каракулями книгу.       Оставалось только одно. Правда. От этой мысли по спине пробежал холодок, более пронзительный, чем утренний ветер. Сказать правду означало не просто признаться в том, что она нарушила правило «не пропадать без предупреждения». Это означало обнажить ту самую трещину в своей броне, которую она так тщательно маскировала сарказмом и холодностью.       Как объяснить ему, что она не попала в беду? Что она не была жертвой обстоятельств? Что она сама пошла туда, в чужую постель, потому что ей было одиноко и её чертовски тянуло к человеку, который, по всем законам их мира, должен был быть просто клиентом? Как сказать брату, который тащит на себе весь их грязный, выживательский быт, что она позволила себе роскошь слабости? Что она на несколько часов выбросила из головы долги Энтони, синяки Синтии и пустой холодильник, потому что чьи-то руки на её талии заставили её забыть обо всём этом? Для Шона это прозвучит как предательство их негласного пакта о выживании. Для неё самой это звучало как признание в собственной уязвимости, в которой она клялась себе никогда не признаваться.       Джейд перевела взгляд в угол комнаты. Там, прислоненная к стене, стояла её старая акустическая гитара. Одна из немногих вещей, оставшихся от отца. Угроза продать её была блефом, она это знала. Шон скорее продаст свою почку, чем прикоснётся к этой гитаре, потому что он знает её ценность. Но сам факт, что он написал это, говорил о степени его отчаяния. Она резко встала, подошла к раковине и плеснула в лицо ледяной водой из-под крана, чтобы смыть с себя остатки сна и липкий страх. Вытеревшись краем полотенца, девушка посмотрела на своё отражение в мутном зеркале.       — Ладно, — прошептала она своему отражению, и голос прозвучал глухо, но твёрдо. — Правда так правда.