Вернись ко мне

Вернись ко мне Вариант: Ты будешь моим? Всё началось не с поцелуя. И не со взгляда. Всё началось с того, что Чимин заскучал лунной ночью во Владивостоке, а Чонгук не мог уснуть в Сеуле. Анонимный чат, случайный выбор ников, пара фраз о погоде и музыке. Чимин написал: «Твоя любимая песня — та, от которой дрожит внутри». Чонгук ответил: «А у тебя тоже мурашки идут по коже?» «И не только мурашки», — напечатал Чимин и тут же стер, но Чонгук успел прочитать. И замер. Дальше было как в омуте. Они перешли в личку за три дня. Ещё через неделю Чимин уже не мог заснуть, не услышав голос Чонгука — тот говорил с ним сбивчиво, с нотками хрипотцы, иногда замолкал и тяжело дышал в динамик. — Ты чего? — спрашивал Чимин, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Ничего. Просто подумал о тебе. Это был флирт, горячий и мокрый, как их фантазии. Они говорили о том, как прижались бы друг к другу, если бы были рядом. Как Чимин водил бы пальцами по шее Чонгука, спускаясь ниже, к ключицам. Как Чонгук прикусывал бы его мочку уха и шептал неприличности прямо на ухо. Чимин сидел в своей маленькой квартире в России, прикрыв глаза. У него стоял моментально — с первой же фразы Чонгука о том, «какая у тебя, наверное, мягкая кожа на внутренней стороне бедра». Чонгук тоже не спал. Он откидывался на спинку кровати, закусывал губу до крови и вел ладонью по своему животу, ниже, сжимал пальцами там, где хотелось почувствовать Чимина. — Скажи ещё что-нибудь, — просил Чонгук хрипло, и Чимин стонал — тихо, в подушку, чтобы соседи не услышали, но микрофон ловил эти звуки — влажные, сбивчивые, почти истеричные от возбуждения. — Гукки... я бы сейчас сел на тебя, — выдыхал Чимин, сжимая простыню, — и двигался бы медленно... вот так... чувствуешь? — Да, — выдыхал Чонгук, сжимая член в кулаке, двигаясь в такт словам Чимина, — да, Мин, не останавливайся. Их голоса смешивались в ночи: стоны, всхлипы, сдавленные проклятия. Чимин кончал первым — всегда, потому что не выдерживал этого напряжения, этого голоса, который ласкал его лучше любых рук. Чонгук кончал следом, слушая, как Чимин тяжело дышит и смеётся устало, счастливо. — Мы с ума сошли, — шептал Чимин потом. — С тобой — хоть на край света, — отвечал Чонгук. Через месяц они обменялись обычными фото. Чимин прислал снимок в кафе: чашка кофе, заснеженное окно, часть его щеки и улыбка. Чонгук ответил фото на фоне университетской библиотеки: кепка надвинута на глаза, широкая толстовка, длинные пальцы, сжимающие книгу. — Ты красивый, — написал Чимин. — Ты мой, — ответил Чонгук. Никто из них не знал, как это будет работать на расстоянии. Чимин жил в России, почти не говорил по-корейски. Чонгук — в Корее, русского не знал вообще. Но они учили языки друг друга по ночам, путаясь в окончаниях и хохоча до колик в животе. А через два месяца Чонгук написал: «Давай встречаться. По-настоящему». Чимин плакал в подушку от счастья. Их отношения стали смыслом жизни. Каждое утро начиналось с сообщения: «Проснулся, думаю о тебе». Каждый вечер заканчивался звонком — иногда грязным, до хрипоты и стонов в подушку, иногда просто тихим, когда Чимин засыпал, а Чонгук слушал его дыхание. Они играли: Чимин писал Чонгуку из душа, что вода стекает по его груди, и скидывал смазанный снимок капли на плече. Чонгук отвечал фото своих губ и подписью: «Представь, где они могли бы быть». Чимин стонал, прятал лицо в ладонях и писал: «Гук, ты меня убьешь». — Я тебя люблю, — шептал Чонгук в трубку ночью. — Я тебя больше, — отвечал Чимин. Так прошёл год. А потом Чонгук поступил в университет. И всё рухнуло. Он не специально. Просто вокруг вдруг стало слишком много людей — живых, настоящих, тех, кто мог обнять, похлопать по плечу, пойти выпить кофе. Одногруппники звали на вечеринки, старшекурсницы откровенно заглядывались, появился новый друг Тэхён, с которым можно было болтать часами о всякой ерунде, глядя в глаза. Чимин остался в телефоне. Маленькой иконкой, которая мигала реже и реже. — Гук, ты чего молчишь? — писал Чимин. — Занят, учёба, ты же знаешь. — Позвонишь вечером? — Может, завтра, ладно? Чимин не жаловался. Он сидел в своей российской квартире, смотрел на стену и ждал. А Чонгук забывал. Не нарочно — просто вливался в новую жизнь, как рыба в воду, и Чимин стал чем-то далёким, абстрактным. Голосом из прошлого. Их отношениям было почти три года. И однажды Чонгук набрался смелости. «Мин, нам надо поговорить», — написал он вечером. Чимин ответил через секунду: «Я здесь». Видеозвонок был тяжёлым, как свинцовая плита. Чонгук мялся, смотрел в сторону, тёр переносицу. Чимин сидел, закусив губу, уже всё поняв. — Говори, — попросил он тихо. — Чимин... я... — Чонгук выдохнул. — Давай останемся друзьями. Я больше не чувствую... того же. Я любил тебя. Правда. Сильно. Но сейчас... я не могу. Тишина. Чимин смотрел в камеру пустыми глазами. А потом его лицо сморщилось — не красиво, не киношно, а по-настоящему страшно — и он зарыдал. Не сдерживаясь. В голос. — Нет... нет, пожалуйста... — всхлипывал Чимин, хватая ртом воздух, — Гук, не надо... я не могу дышать... пожалуйста... Чонгук сжал телефон так, что побелели костяшки. Он видел, как Чимин схватился за грудь, как его трясёт, как катятся слёзы по щекам, а он ничего не может сделать. Не может стереть их. Не может обнять. — Мин... Мин, дыши со мной, — попытался Чонгук, но голос предательски дрожал. — Не надо, — прохрипел Чимин и сбросил вызов. Чонгук смотрел на экран несколько минут. Потом набрал сообщение, стер, набрал снова. Не отправил. Отложил телефон. У него колотилось сердце, и внутри поднималось что-то тёмное — то, что он пытался задавить годом отвлечения. Чимин появился в сети через два часа. Написал одно слово: «Хорошо». И вышел. Чонгук перечитал это «Хорошо» раз двадцать. Оно стояло перед глазами даже во сне. Чимин отходил неделю. Семь дней он ждал сообщения от Чонгука — хоть «как ты», хоть «прости», хоть «ты дурак». Но Чонгук молчал. Он боялся. Ему казалось, что любое его слово сделает только больнее. Чимин сидел на полу в ванной, прижимая колени к груди, и смотрел в одну точку. Он был раздавлен. Выпотрошен. Пусть тогда Чонгук сказал бы что угодно — даже «пошёл вон» было бы лучше молчания. Но Чонгук не писал. А Чимин не мог без него — как наркоман без дозы. Он ненавидел себя за это. Год они общались. Редко. Вежливо. «С днём рождения», «как дела», «удачи на экзамене». Чонгук никого не нашёл. Он ходил на свидания, целовал чужие губы, но в его голове всегда был Чимин — плачущий в камеру, задыхающийся от боли. И Чонгук всё понял. Но было поздно. Он боялся, что Чимин не простит. А Чимин — он ждал. Он знал: если Чонгук был с ним три года, значит, нить не оборвалась. Её просто затянуло узлом. И этот узел можно развязать — или разрубить. Чимин выбрал первое. — Гук, слушай, — написал он как-то вечером. Чонгук ответил через минуту: «Да». — Мы же друзья? На той стороне повисла пауза. Чонгук перечитал вопрос пять раз. Друзья? Это слово царапало горло. — Ну... да, — написал он. — Мне очень плохо тут жить, — сообщение от Чимина пришло следом. — Можно я поживу у тебя пару дней, пока не сниму жильё в Корее? Я хочу вернуться на родину. Чонгук смотрел на экран. Сердце забилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он понятия не имел о плане Чимина. Он думал, что Чимин просто — просто хочет быть рядом. Хотя бы как друг. — Хорошо, — написал Чонгук. А сам закрыл лицо руками и просидел так минут десять, чувствуя, как под рёбрами разрастается что-то огромное. Надежда. Страх. Желание. «Что я наделал год назад, — думал он. — Как мне это исправить?» Чимин прилетел через неделю. Чонгук ждал его в аэропорту, переминаясь с ноги на ногу, сжимая в кармане запасной ключ от квартиры. Он волновался так, что вспотели ладони. А когда увидел Чимина — вышедшего из зоны прилёта, с дорожной сумкой через плечо, в свободной футболке и коротких шортах, — у него перехватило дыхание. Чимин был прекрасен. В каждой черте, в каждом движении — настолько родной, что ныло в груди. — Гукки! — Чимин не пошёл — он рванул. Бросил сумку на пол и набросился на Чонгука с объятиями так, что тот едва устоял на ногах. Чимин обвил его шею руками, прижался всем телом, носом в шею, вдохнул глубоко и выдохнул с дрожью: — Гукки... о боже... Я так мечтал... Его голос срывался. Пальцы вцепились в плечи Чонгука, колени дрожали, и весь он дрожал — крупно, отчаянно, как лист на ветру. Чонгук медленно поднял руки. Осторожно положил ладони на талию Чимина. Ткань футболки была тонкой — под ней чувствовался жар чужого тела. — Мин... — прошептал он, и в этом одном слоге было столько всего, что Чимин заплакал. — Тише, тише, — Чонгук прижал его крепче, погладил по спине, зарылся пальцами в волосы. — Всё хорошо. Ты здесь. Ты дома. Чимин поднял лицо — мокрое от слёз, красное, с распухшими губами. Чонгуку захотелось поцеловать каждую слезинку. Но он не смел. Ещё не смел. — Поехали, — сказал он вместо этого и подхватил сумку Чимина. Первые дни были сладкой пыткой. Чонгук спал на диване, который оказался жёстким и неудобным. Но дело было не в диване. Дело было в том, что за стенкой, на его собственной кровати, спал Чимин. И Чимин каждую ночь стонал. Сначала Чонгук подумал — это сон. Но на третью ночь понял: Чимин не спит. Или делает вид, что спит. Стон был низким, горловым, тягучим — Чимин прижимал лицо к подушке, и звук пробивался сквозь ткань приглушённо, но от этого ещё более порочно. Чонгук лежал на диване, вцепившись в край одеяла, и слушал. Член напрягся мгновенно — предательское тело отозвалось на звук, который оно помнило по ночным звонкам двухлетней давности. «Нет, — сказал он себе. — Мы друзья. Я сам это предложил». Но Чимин стонал снова — дольше, сбивчивее, переходя на всхлип. И Чонгук не сдержался. Он задвинул руку в пижамные штаны, сжал член, провёл большим пальцем по головке, влажной от возбуждения. Закусил губу, чтобы не застонать в ответ. Двигался медленно, в такт звукам Чимина. Стон — и он сжимает сильнее. Всхлип — и ведёт быстрее. — Чёрт... — прошептал Чонгук в подушку, чувствуя, как близко разрядка. В ту ночь он кончил, слушая, как Чимин тяжело дышит за стеной. И ему было стыдно. Но он не мог остановиться. А Чимин — тот всё делал намеренно. Он знал, что Чонгук не спит. Знал, что слышит. И продолжал. Днём Чимин ходил по квартире в коротких шортах — таких, что края задирались, когда он садился на диван. Носил футболку с широким вырезом на спине — и каждый раз, когда Чимин поворачивался, Чонгук видел татуировку между его лопаток: все фазы луны, вычерченные тонкими линиями. Чонгук сглатывал. Отводил взгляд. Сжимал ладони в кулаки. — Гук, чай будешь? — Чимин тянулся за кружкой, и футболка задиралась, открывая полоску кожи на пояснице. — Да, — хрипел Чонгук и убегал на кухню, чтобы перевести дух. Но терпеть становилось невозможно. На седьмой день Чимин решил, что хватит ждать. Он дождался, когда Чонгук уснёт. На цыпочках прошёл в комнату, где на диване спал его друг — без футболки, только в пижамных штанах, одна рука под головой. Чимин замер, рассматривая. Широкие плечи, ключицы, рисунок мышц под кожей — он хотел этого человека три года. Хотел, потерял, выжил — и снова хотел. Чимин сел сверху на бёдра Чонгука, мягко, почти невесомо. Провёл пальцами по его груди, поднялся к шее, зарылся в волосы. — Проснись, — прошептал он и начал целовать. Горячие, влажные поцелуи посыпались на шею Чонгука — на яремную ямку, на пульсирующую точку под ухом, на мочку уха. Чимин прикусил её, совсем чуть-чуть, и провёл языком. Чонгук проснулся резко, как от толчка. Тело отреагировало быстрее сознания — член уже стоял, упираясь в живот, пульсируя от одного только ощущения чужого веса и жара. — Мин? Что ты... — его голос сел, стал хриплым и низким. Чимин не ответил. Он взял лицо Чонгука в ладони и поцеловал — в губы. Не нежно. Жадно, с напором, с языком, с тем отчаянием, которое копилось годами. Чонгук замер на секунду — а потом руки сами поднялись, легли на бёдра Чимина, сжали. — Остановись, — попытался сказать Чонгук в губы, но слово вышло слабым, неубедительным. — Нет, — выдохнул Чимин и начал двигаться. Он тёрся о чужой стояк — через тонкую ткань шорт и пижамных штанов, чувствуя, как твёрдое давит на промежность, как тепло разливается от живота до самых пальцев ног. Чимин выгибался назад, запрокидывая голову, и стонал — громко, уже не прячась. — А-ах... Гук... гукки, пожалуйста... Чонгук смотрел на него снизу вверх — на изогнутую шею, на прикушенные губы, на татуировку луны, которая двигалась вместе с лопатками. Его член пульсировал от каждого движения бёдер Чимина. Разум кричал «остановись», но тело уже подалось навстречу. — Мин... я не могу... я не должен... — голос Чонгука ломался. — Хватит, — Чимин наклонился, поцеловал уголок его рта, щёку, ключицу. — Хватит. Ты хочешь. И я хочу. Два года мы потеряли. Хватит. Он сьехал чуть ниже — провёл носом по груди Чонгука, по животу, туда, где ткань пижамных штанов натянулась мокрым пятном. Чимин поцеловал через ткань там, где угадывалась головка. Штаны промокли насквозь от предэякулята, и запах — горьковатый, терпкий — ударил в ноздри. Чонгук застонал. Громко, с надрывом, как в те ночи, когда никто не слышал. — Чёрт, Мин, делай что хочешь... только не останавливайся. Чимин поднял голову. В полутьме его глаза блестели — влажные, счастливые, с победой. — Наконец-то, — прошептал он и стянул с Чонгука штаны. Они не спали до утра. Стоны, всхлипы, «быстрее», «ещё», «я люблю тебя» — перемешались в один сплошной, влажный, горячий ком. Чимин целовал каждый сантиметр чужого тела, словно хотел запомнить на всю жизнь. Чонгук сжимал его пальцы, водил руками по спине, шептал «прости, прости, я дурак». Под утро они лежали на скомканном диване, прижавшись друг к другу, мокрые и обессиленные. Чимин зарылся лицом в грудь Чонгука, а тот гладил его по волосам и смотрел в потолок. — Я не переставал тебя любить, — сказал Чонгук тихо. — Я просто испугался. — Знаю, — ответил Чимин, поцеловав его в шею. — Поэтому и приехал. Чтобы ты перестал бояться. Чонгук сжал его крепче и уткнулся носом в макушку. — Ты остаёшься. Не на две недели. Навсегда. Чимин улыбнулся в его кожу. — А я и не собиралась уезжать. На следующий день они проснулись в обнимку. Чонгук проснулся первым и долго смотрел, как Чимин спит — приоткрыв рот, расслабившись, убрав свою боль далеко-далеко. Провёл пальцем по его щеке, по губе, по родинке на переносице. Чимин открыл глаза и сразу улыбнулся. — Доброе утро, парень. — Доброе утро, — Чонгук поцеловал его кончик носа. — Будешь моим? — Я всегда был твоим, — ответил Чимин. — Ты просто забыл. — Больше никогда, — Чонгук прижал его к себе. — Никогда. За окном вставало солнце над Сеулом, и лучи падали на татуировку луны между лопаток Чимина. Она сияла, как будто все фазы сошлись в одной точке — в этой комнате, на этой кровати, в их первом настоящем утре. Они наконец были вместе. И больше никто и ничто не могло их разлучить. Конец.